Category: коронавирус

Category was added automatically. Read all entries about "коронавирус".

gerb1

А вот и я - 2

Больше всех мне нравилась самая старенькая – блокадница Тамара. Выглядела она на свой возраст, была маленькой, худенькой. Торчала она в больнице уже полтора месяца и не понимала, что тут делает, ибо давление своё высокое особо не чувствовала. Но раз говорили, что надо лежать, то она оставалась в больнице – привыкла к дисциплине. Она лучше всех делала зарядку (и хвасталась, что дома, во дворе, где проводятся занятия, она регулярно занимается). У неё был на удивление молодой голос – низкий, грудной, бархатистый. Когда я ей это сказала, она очень обрадовалась и подтвердила, что да, голос её хвалят, и она даже до сих пор поёт. И, в подтверждение своих слов, она регулярно нам исполняла самые разные песни советского периода, а также арии из каких-то оперетт. Перед самой выпиской она устроила нам двухчасовой концерт, пока не устала и не охрипла. Очень жизнерадостная бабушка, эта Тамара. Когда я спросила её, поёт ли она дома, она сказала, что нет, даже подруг не приводит, потому что тогда они сразу начнут петь и мешать внукам, которые живут с ней вместе в её квартире, данную ей государством как блокаднице. На жизнь она не жаловалась, но то и дело проскальзывали в голосе нотки обиды, когда речь заходила о внуках. Вот, например, они сделали недавно ремонт, и ей пришлось продать все свои картины, потому что внуки не разрешают портить стены.

- В смысле? – спросила я. – Им не нравились ваши картины?

- Нет, но, чтобы их повесить, в стене пришлось бы делать дырки…

По той же причине они запретили ей вешать часы, и это очень её напрягало, так как она привыкла измерять свою жизнь по часам – они всегда висели у неё против кровати.

Это мне, кстати, очень даже понятно. Когда в жизни что-то не ладится, проще её разделить на какие-то отрезки. В своё время для меня пребывание в реанимации было особо мучительным из-за отсутствия в них часов – когда знаешь время, то как-то легче. Знаешь, что надо дождаться утра – придёт врач, что-то назначит. На два часа дают стакан воды, и надо её растянуть, а пить очень хочется. Раз в три часа колют обезболивающее. Не зная время, мучаешься, не зная, сколько ещё до того момента, как что-то изменится хоть чуть-чуть в лучшую сторону.

Невестка продавала одну за другой вещи Тамары, и это её очень обижало. Она радовалась, что сумела отстоять хотя бы свою шубу. И всё это, вспомните, в её собственной квартире, на которую внуки могут претендовать только после её смерти. А сейчас она целиком и полностью – её, Тамары. Но пользоваться ею, как хочет, она не может.

Чувствуется, что Тамаре одиноко. У неё много новых подруг – старые почти все умерли. Но она человек энергичный, увлекающийся и коммуникабельный, с прекрасным характером, сходится с каждым. Контактов в телефоне у неё раз в пять больше, чем у меня. С кем-то она ездит в санаторий, к кому-то приходит в гости, чтобы вместе попеть, с кем-то гуляет по утрам. Друзей навалом, но зависит она от родни, боится испортить отношения с внуками. Не могу сказать, что Тамара страдает особой эмпатией – она ни у кого ни разу не поинтересовалась, кто кем работал, у кого какая семья, кто чем живёт и дышит. Можно сказать, что она завёрнута в собственные интересы. Но это не от эгоизма. Сперва мне казалось, что она ограничена по отношению к людям из-за своей увлечённости телевизором, судоку, книгой или чем ещё по причине старческой неспособности разделить внимание на несколько вещей сразу, но потом мне подумалось, что, возможно, причина в том, что её просто-напросто отучили родные задавать какие-либо вопросы – не знаю, грубили, посылали или просто равнодушно отшивали, но она перестала интересоваться другими людьми.

Если у вас в семье есть такие бабушки, проявите к ним чуточку внимания, даже если они не самые любимые. Они заслужили человеческое отношение хотя бы тем, что жили и живут в этой стране семь десятков лет, и им нужна поддержка далеко не только материальная. Не спихивайте им смартфоны, которые едва дышат, а купите новые – поставьте на них программы для развития памяти и внимания, выбросите (с их согласия) телевизоры – вам самим это выгодно, ведь чем позже придёт к ним альцгеймер, тем меньше вам хлопот. Дайте им повесить в их комнатах и квартирах что и куда они хотят, да повесьте, блин, сами, что они попросят. И пусть они поют, даже если голоса у них не молодые, как у Тамары, а дребезжащие, старческие. Пусть поют, если поётся. Не так им много осталось.

Свежий воздух в палате был почти постоянно. В первые дни я открывала окно и закрывала, когда становилось холодно – бабушки, даже Вильга, не любят спорить, так что принимали это как должное. Но всё же по ночам окно было закрыто, и в палате становилось невыносимо душно, хотя батарею мы и перекрыли, чтобы воздух нагревался помедленней. Когда к нам поступила Наташа, она сразу стала ратовать за свежий воздух ещё больше, чем я, но Альфия боялась сквозняков, поэтому, как только все уходили по процедурам, она потихоньку окно закрывала. Так некоторое время и продолжалось – мы открывали, она закрывала, по очереди. Потом я заметила, что Альфия и сама стала открывать окно – даже когда уходила из палаты на несколько минут, а в последние пару недель окно перестали закрывать вовсе, даже когда в палате становилось совершенно холодно, и все начинали чихать и кашлять, каждый раз во всеуслышание объявляя, что это не от простуды, а всегдашнее. Причём когда самый большой любитель свежего воздуха Наташа переехала на освободившуюся после выписки Тамары кровать у окна, она не выдержала и пары часов, так сильно там дуло, и вернулась к себе обратно. А наша блокадная бабушка молча терпела коллектива ради до самой выписки. Со свежим воздухом мне реально в этот раз повезло.

Наташа мне сперва не очень понравилась. Да, первым делом она заявила, что читает сейчас Платона, и я, только что прикончив его томик, подумала, что будет теперь с кем поговорить. Но вторым делом она сообщила, что является почитателем Гурджиева и очень его любит. Меня это несколько напрягло. Я не знаю, как можно любить Гурджиева. Все обожают котиков. Можно любить львов, змей, бабочек. Некоторые, и я в том числе, тащатся от невзрачных тихоходок. Но кому придёт в голову любить скунсов, гиен, кротов или клещей? Вот и люди есть, которых никто не станет просто так любить. И Гурджиев среди них. Наташе нравился Гурджиев, и она об этом не раз говорила, но я подумала, что принимать людей такими, какие они есть – идеальных вообще не бывает, а свежий воздух – это важней эстетических и философских разногласий. А в этом плане мы с Наташей были заодно.
Ещё Наташа меня раз напрягла в свою первую ночь. Тамара наша по ночам похрапывала. Но в этот раз выдала рулады на всё отделение. Никто не спал. Часа в 3 ночи поднялась Наташа и спросила:

- Вы спите?

Мы хором ответили, что нет.

- Я хочу взять подушку и придушить её, - злодейски сообщила она. Она вообще весьма походила на бандита с Дикого Запада – высокая, мощная, в чёрной футболке, с повязанным, как галстук, платком и чёрной маской, прикрывающей всю нижнюю часть лица, в которой впору грабить банки, а не от ковида защиться.

Но в целом эта любительница душить бабушек подушками оказалась добрейшим существом, которое не имело смартфона, а только древнюю мобильную трубку явно прошлого века выпуска – посему мне пришлось, чтобы как-то её развлечь, нарисовать ей 9 на 9 клеточек, вставить туда несколько цифирек, и научить, как заполнять оставшиеся клетки. Теперь у нас в палате было трое судокуманов (потому что я тоже их решала день и ночь, ибо Вильга не давала ничем другим заниматься). Впоследствии Альфия заказала у родных журналы с судоку. А Вильга нашла программу в Яндексе, так что наша палата была охвачена судоку целиком и полностью.

Кормили нас относительно неплохо, но невкусно, как будто перед приёмом на работу провели конкурс поваров – кто сможет лучше испортить вкусовые качества нормальных пищевых продуктов (а может, у него ковид недолеченный?). Утренний кофе я не брала вообще, так как по вкусу это было что-то невообразимое. Когда мне пару раз его случайно взяли, я вылила его в раковину. Тамара и Вильга покорно брали этот жуткий напиток, добавляли в него зачем-то нормальный растворимый кофе (вместо того, чтобы просто заварить на воде) и пили. Один раз буфетчица спросила меня, почему я не беру кофе.

- Он несъедобный, - ответила я.

И тут выступила Вильга:

- Вы нас оскорбляете.

- Это чем это? – поинтересовалась я.

- Мы этот кофе пьём, значит, мы пьём несъедобное.

- У меня и мысли не было вас оскорблять, - сказала я, но она стала меня упрекать в том, что я, дескать, выкручиваюсь.

Я бы не стала рассказывать эту историю, если бы она не имела анекдотического продолжения, которое последует несколько позже, в рассказе о Вильге.

А пока что продолжим о еде. Мясо в рационе присутствовало, но его было совсем мало. Была рыба, но у всех создавалось впечатление, что эту рыбу сначала засушили, а потом долго отмачивали, но неравномерно, так что местами она была сухая, а местами – такая мокрая, что хоть выжимай. Противная донельзя. Я сколько раз покупала котам самую дешёвую путассу и не раз варила её себе, и это было в сто раз вкуснее. В общем, реально талантливый повар. Кисель он разбавлял в соответствии с поговоркой «седьмая вода на киселе» - вкуса фруктовых или ягодных добавок не было вообще, просто вода с лёгким привкусом крахмала. Печёнку давали сухую, а паштет из печени состоял в основном из муки. Однажды из щей пропала капуста – в воде, сдобренной подсолнечным маслом, плавали одинокие кусочки лука – народ стал поговаривать, что капуста после выборов сильно подорожала. Сосиски выдавали то целиком, то половинками. Один раз, в день проверки, выдали по две.

С яйцами приключилась отдельная история. За первые две недели их выдали всего дважды. А тут наши суеверные бабушки что-то такое сказали по поводу прошедшей с вёдрами сестры-хозяйки Вали. Постоянно их несло – то про гороскопы поболтать, то про всякую суеверную фигню. Ну, я и говорю:

- Хватит про приметы, это всё фигня. Я вам сама примету придумаю, и вы увидите, что это ерунда.

- Ну, - говорят они, - Давайте, придумывайте.

- Да, пожалуйста, - отвечаю. – Если Наташа сегодня решит 10 сложных судоку, то завтра на завтрак будут яйца.

- А вот и не будут, - говорят мне бабушки. – Яйцо сегодня было, оно раз в неделю, по средам.

- Вот вы и убедитесь, что приметы не работают, - сказала я.

На следующее утро нам неожиданно выдали по яйцу. Поржали, похохмили.

- Ну, - говорю, Наташа, слабо ещё 10 сложных судоку?

На следующее утро опять по яйцу выдали. И так продолжалось до дня выписки. На каждый завтрак теперь выдавали яйцо, а меня все упрекали, что я не придумала примету про ананас или виноград.

С передачами было сложно. Больница стоит на отшибе, добираться до неё неудобно. Когда приехал ко мне Лёша, я, нарушив все правила, придумала легенду, что он якобы привёз деньги на лекарства, и спустилась вниз повидаться с ним – охранники нам даже позволили немного поговорить на расстоянии двух метров друг от друга. Мой пример вдохновил бабушек и хотя в остальном они оставались законопослушными, когда им что-то привозили, спускались вниз повидать своих близких хоть на минутку. Но в основном еду нам заказывали в интернете и приносили её в назначенное время курьеры. Ковидная реальность коснулась и больничных передач.

Меня всегда поражало, как бабушкам хватает их пенсий на житьё-бытьё. На примере Тамары я поняла, что они ещё и не такое могут. Вот если я вдруг куплю помидоры и огурцы, то состряпаю из них салат и хотя мне будет хотеться растянуть его дня на три, я съем его за день. Потом у меня не будет денег на еду и я буду неделю жевать голые макароны. (Господин-товарищ Путин, у нас по больничке прошёл слушок, что, дескать, вы пообещали бороться не с бедными, а с бедностью. Если вас не затруднит, начните, пожалуйста, с меня).

Тамара не такая, как я. Передач у неё было не много. Тем не менее, она ухитрялась как-то скрашивать невкусную больничную еду и при этом ещё делиться со всеми остальными. Вы помидор «дамские пальчики» знаете? Небольшие такие, размером со сливу томаты. Вот она брала один такой и делила его на пять частей. Каждому давала по кусочку и сама ела. Вроде, и невкусная еда, а с помидоркой не так и страшно. Я бы так никогда не смогла. Наверное, это блокадное прошлое помогает ей выжить, хотя пенсия у неё, конечно, поприличней, чем моя.

Я уже рассказывала, как Тамара храпела во сне. (Кстати, был эпизод, когда Наташа её с этим слишком доставала, а я предложила ей просто купить беруши и отстать от бабушки. Но это помогло! С той ночи Тамара перестала храпеть, доказав, что советский человек способен себя контролировать даже во сне, если мешает коллективу). Но чего я не рассказывала, так это того, что она ещё страдала лунатизмом. Порой просто во сне разговаривала, но при этом всегда сознавала, что она в больнице (например, строгим голосом не позволяла кому-то кататься по палате, потому что ночь, люди спят, не надо мешать), а иногда даже совершала определённые действия. Так, где-то на десятый день моего пребывания в больнице, она встала ночью, подошла к моей кровати, громко спросила:

- Женщина, где тут у вас туалет?

А когда я, обалдевшая, объяснила ей, она пошла дальше, но вернулась и столь же громко заявила:

- Ой, простите, вы спали, я вас, наверное, разбудила.

Проходит минут 15. Я уже забеспокоилась, решив, что она завернула спросонок в чью-то чужую палату и хотела отправиться её поискать, как она вдруг благополучно вернулась и легла в кровать. Наутро выяснилось, что она всё помнила, но не так, как мы. Ей приснилось, что её перевели в другую палату на другом отделении, и когда она встала, она была уверена, что она в другом месте и разговаривает не со мной, а какой-то другой женщиной. И удивилась, что туалет так похож на наш. В общем, почти каждую ночь у нас было бесплатное шоу.

В своём рассказе я редко говорю про Альфию. Эта пожилая татарка со столь замечательным именем была когда-то бухгалтером. Она была единственной верующей, кроме меня, правда, мусульманкой. С ней тоже была связана одна история. Однажды Альфии позвонили. По тону и её ответам, я поняла, что на неё как-то вышли мошенники. Я ей несколько раз просигналила и даже один раз сказала, чтобы она прекратила разговор, но она продолжала что-то деловито обсуждать, и я подумала, что человек – бывший бухгалтер, не дура, соображает чего хочет. Но оказалось, что её всё-таки надурили. Звонил ей оператор МТС и всучил, не позволив ни с кем посоветоваться, новый тариф, переключась на который, она уже на следующий день не имела ни одного гига в интернете, а через пару дней – ни одной минуты в телефоне. Не забывайте своим бабушкам напоминать, что со всеми сомнительными личностями, которые предлагают какие-то услуги, которые нельзя получить завтра, посоветовавшись с родными, а только вот сию минуту – что это жулики. И с этими жуликами нельзя церемониться, а просто следует прекращать разговор.

Почти все бабушки болели ковидом. Лежали в больнице, но обошлось без ИВЛ, однако, все они жаловались на последствия. Двое начали лысеть, у одной стала быстро ухудшаться память, но запахи перестала чувствовать только Вильга. Она не чуяла даже крепкого запаха хлорки, которой, похоже, почти не разбавленной, мыла полы сестра-хозяйка Валя. Запах был настолько мощный, что зародился и по всему отделению расползся слух, что у Вали ковид, тем более, что она явно была простужена и не чувствовала запаха. Помимо этого, стало известно, что начали закрывать на карантин другие отделения, и мы опасались за наше. Ну, и конечно, побаивались того, что можем заболеть. Кто-то в очередной раз обвинил власти в распространении ковида, чтобы избавиться от граждан пенсионного возраста. Может, ковид и подстроен, не знаю, но вряд ли с такой целью. Во всяком случае, как бы бабушки ни объедали бюджет, властям они выгоднее живые и здоровые, потому что это самая законопослушная и лояльная часть населения, самые надёжные избиратели.

Я уже много раз упоминала про Вильгу, но рассказ о ней начинается только сейчас. Я до сих пор не понимаю, что за человек в её лице мне встретился. Все до одной бабушки были вдовами, в том числе и Вильга, но Вильга была единственной, кто вышла замуж повторно. Не знаю, может, именно это сделало её такой странной.

Я терпела её выходки и старалась приладиться, как только возможно. Но она меня явно невзлюбила. Ей не понравилось, что я не пошла на выборы, она разозлилась, когда я спросила за кого она проголосовала, хотя и так было ясно. Мне показалось, что над ней посмеиваются в семье насчёт её идейной озабоченности, и выяснилось, что примерно так и есть – один из младших родственников даже в пику ей как-то проголосовал за Собчак («только чтоб не за Путина», - сказал он). Люди, умоляю, никогда не голосуйте за Собчак, лучше уж против всех, только не выберите её нечаянно ни-ку-да. Это моя личная просьба, не нравится она мне. Ещё я спросила Вильгу, как произошло её имя, не от Вильгельмина ли, и это тоже её рассердило. Больше я с ней не заговаривала, ибо решила быть пай-девочкой. И тут Вильга как-то вдруг выступает и говорит, что я её достала до печёнок. Я, конечно, человек задиристый и язвительный, но до этого момента ни разу ничего плохого не сделала, если только не считать, что я действительно её оскорбила, сказав, что больничный кофе несъедобный. Но это была не самая большая беда. Мало ли кто кому и почему не нравится. Всем не угодишь.

Главная проблема Вильги, которая мешала окружающим жить, была в том, что она была почти совсем здорова и попала в больницу случайно – ей предложили, и она согласилась. Находиться рядом с больными ей было тяжело не потому, что мы хворые, а потому, что она, очевидно, чувствовала себя неловко. Каждый обход начинался с моей кровати и заканчивался кроватью Вильги. Врачи обходили всех пациенток и выясняли, что у одной, к примеру, голова кружится, у другой сердце давит, у третьей болит позвоночник, а у четвёртой трясётся рука. Когда подходили к Вильге, то она жаловалась на то, что у неё кружится голова, давит сердце, болит позвоночник и дрожат руки. Это происходило каждый раз. Фантазии выдумать что-то своё у неё не хватало, и она повторяла за нами, как попугай все наши болячки. Это было бы даже смешно, если бы она не начинала убеждать в своих фиктивных болезнях окружающих. И целыми днями напролёт – с 8 утра, когда она всех будила, до 22 часов мы слышали её тусклый голос, жалующийся на давление (хотя её давление всегда было в пределах нормы) или ещё что. Этот голос забивал наушники, под это бесконечное нытьё невозможно было ни читать, ни смотреть кино – ничего.

Во время одного обхода случилось так, что никто ни на что не пожаловался, и Вильга не знала, что сказать, и тогда она стала донимать доктора (пожалуйста, не смейтесь над убогой) тем, что у неё зачесалась нога.
Дней через 10 я как-то не выдержала и сказала, что нам всем, конечно, очень интересно, восемь часов кряду слушать о её давлении, и что мы все знаем о её болезнях уже гораздо больше, чем о своих.
Вильга обиделась, но, к чести её, попыталась поговорить на другие темы. Увы, мир её был весьма ограничен, и при этом она озвучивала всё, что попадало в сферу её убогого сознания. Пошёл из трубы дым – надо об этом всем сообщить и попытаться втянуть в разговор о том, почему и зачем он идёт.

Сперва я думала, что она просто дура. Потом засомневалась. Дело в том, что она сама о себе была невысокого мнения и отзывалась о себе, как о человеке невеликого ума. Ни один дурак этого делать не станет. Но и на комплекс это не походило. Было ощущение, что она, действительно, так думает, как говорит. У неё совершенно не было фантазии и юмора. И она честно сообщила нам, что она от нас смертельно устала, но при этом продолжала докапываться до каждой, и бубнила-бубнила-бубнила о своих несуществующих болячках.

Первой, кто честно сказала, что бледная королева голая, была невролог. В очень деликатных выражениях, подбирая слова, она составила фразу типа того, что я вас поздравляю, для своего возраста вы совершенно здоровы, и можете с чистой совестью идти домой.

Мы уже собирались вздохнуть свободно, но бледная немочь уговорила докторов провести ещё несколько обследований, она была даже готова заплатить, только бы остаться с ненавистными нами. И осталась.
Я была на пределе. Меня мучил хронический недосып, который всегда очень быстро расшатывает моё физическое состояние. Мне приходилось ложиться, как и всем, в 22 часа, не спать до 4-5 утра, а в 8 Вильга уже всех будила, потому что так положено. Перед последними выходными мне даже пришлось идти просить официального разрешения в выходные поспать до упора, чтобы меня не будили померить давление и на завтрак, а просто дали бы выспаться, потому что очертания палаты стали приобретать черты неэвклидовой геометрии, а клеточки судоку стали больше походить на ромбики, чем на квадраты.

Может быть, всё это кажется ерундой, но попытайтесь представить себе, что круглые день и ночь три недели вы подвергаетесь вот такому ментальному испытанию. Под конец мои нервы начали сдавать. Я изо всех сил сдерживала в себе язву, но однажды Вильга нечаянно создала совершенно зеркальную ситуацию (помните, про несъедобный кофе?) – она сказала буфетчице, что рыба несъедобна. И я как бы в сторону уронила:

- А мы её все ели.

Все сразу всё поняли и замахали руками.

- Вильга ничего не помнит, - сказала мне Наташа.

- Я всё помню, - сухо подчеркнула Вильга. Но выступать не стала.

В тот же день Наташа стала рассказывать, как хорошо на неё действует капельница – её ступня, которую она давно не чувствовала, ожила. Тут Вильга сказала, что и у неё ступня как неживая, а капельницы ей никто не назначил. И она раз 10 посетовала на то, что не умеет жаловаться врачу, а то бы сказала. Меня вызвали на процедуры. Я вернулась минут через пятнадцать. Первое, что я услышала – это «я не умею жаловаться».

- Умеете, - сказала я, и тут произошёл взрыв. Вильга разоралась, распсиховалась, пообещала научить меня ругаться матом (будто я не умею) и вела себя очень нехорошо. Наши бабушки разумно ретировались. Побуянив полчаса, Вильга вышла. Через некоторое время вернулись бабушки и стали рассказывать, что Вильга про меня пытается придумывать какие-то гадости, но с фантазией у неё плохо, и ничего не получается.

Ночью она не спала до утра. Ворочалась. Кажется, её мучила совесть. Утром она выписывалась и раз 15 сообщила, что у неё чешется нос. Ей хотелось, чтобы ей сказали, что это к выпивке, но никто не сказал. А меня зверски потянуло ляпнуть: «Скажите об этом доктору», - и я унеслась в туалет, только бы бес меня за язык не потянул. Там на меня напал судорожный смех.

Перед уходом она подошла ко мне. Я уж боялась, что нагрубит, но она вдруг сказала мне:

- Девочка моя, - и дальше что-то, что не хочет, чтобы между нами оставалось такое непонимание.

Это меня тронуло. Но как же хорошо нам стало без неё! Последние три дня мы отдыхали.

Я всё обо всякой ерунде, а о докторе не упомянула ни разу. Врачом у нас была девочка, которую взяли на замену ушедшей в декрет. Доктор выглядела, как школьница в очках – она ещё не научилась держаться с пациентами и то и дело, как девчонка, хихикала на наши шутки. Она была абсолютно неопытной, но она мне понравилась гораздо больше квалифицированных докторов-мастодонтов, которых к нам приглашала и которым смотрела восторженно в рот. Ей было не всё равно, и это меня смирило и с Вильгой, и с непонятной медицинской политикой. Каждый вечер она сидела в больнице до 11 ночи, а приходила ни свет, ни заря. Даже в выходные она торчала на отделении, хотя старалась, чтобы её никто не увидел. Она выбивала нам бесплатно такие обследования, какие нам прежде не делали. Она даже добилась того, чтобы мою плохо работающую после перелома руку обклеил кинезио тейпом травматолог и осмотрел какой-то крутой мастер-остеопат со стороны, хотя к терапевтическому отделению это никак не относится и мотивировать для ОМС вызов этих специалистов в лечении гипертонии довольно сложно. Но она всё это сделала. Мало того, и заведующий со всем этим согласился, так что хоть и с проблемами, но я не зря провела там три недели. Жаль только, ничего не написала. Но что поделаешь, совсем уж всё хорошо быть не может.

Берегите бабушек. :)

Остеопат ломает мне руку (700x525, 84Kb)

На фото остеопат ломает мне руку. Это только кажется, что я довольна и с глупой рожой хихикаю, в самом деле, меня от боли скривило. А эскулапы подарили снимок на память.
gerb1

А вот и я

Когда возвращаешься из больницы, неизменно нападает грусть. Ей, наверное, одной дома было скучно, вот она и лезет обниматься. Тебя не было неделю, две, три, ты выпал из общего потока жизни, как бы умер на время для окружающих, и вот теперь вернулся, а, оказывается, что мир прекрасно обходился без тебя. Грех жаловаться, меня не забыли: кто-то звонил, кто-то подбрасывал продукты, кто-то переписывался в агенте, вацапе и вайбере, даже интернет и телефон мне оплатили, - но оказалось, что возвращаться всё равно печалька. У всех всё, как всегда, а к тебе приклеились чужие радости и беды: беды не слишком великие, но и радости, как правило, не большие. Они скоро оторвутся, как кинезио тейп (есть такая хрень, о ней потом, если допишу до конца) или как пластырь, хотя и телефонами обменялись, и клялись звонить, но опыт говорит, что это скорей всего ненадолго; однако, пока что они все со мной.

Итак, больница в этот раз нагрянула нежданно. Вообще-то в Питере с больницами и медициной что-то странное творится. Тайна какая-то, даже чертовщина. В Москве, говорят, всё хорошо с этим - болей и радуйся, что тебя лечат, но Москва, как известно, другое государство, а может, даже планета. Питер, наверное, тоже, фон барон, но всё-таки мы гораздо ближе ко всей России, чем к Москве. И я не могу понять, как эта система медицинская у нас устроена и работает. Мне этот механизм напоминает картины Эшера (кто не видел, погуглите, вам понравится) – на первый взгляд всё просто, хоть и замысловато, а чуть вглядишься, и непонятно, как оно так получилось. Я очень подозреваю, что даже врачи и медсёстры об этой великой тайне знают лишь тот её фрагмент, который касается лично их медицинского учреждения, но как работает вся система – им невдомёк.

Сперва меня 15 лет не брали ни в одну больницу. Поликлиника отправляла по «скорой», но сразу предупреждала, что больницы по «скорой» никого не берут. Планово меня тоже не хотели брать – из-за плохих анализов, говорили, идите полечитесь дома, а когда у вас будет более-менее приличное состояние, с хорошими анализами, то возвращайтесь, а у нас всё переполнено. Я тогда уже отчаялась и вовсе забила на медицину, как вдруг оказалось, что в том же самом Питере есть больницы, куда тебя возьмут с руками и ногами, тебе даже не нужно заморачиваться с анализами, если что, прямо тут и сделают, только ложись. Одна сложность: если в те больницы, которые не хотят принимать больных, не попасть по причине того, что там в приёмных покоях собралась какая-то зверская медицинская мафия, то в те, которые готовы взять любого и каждого, почему-то отчаянно не хотят давать направление поликлиники. И в этих, вторых, больницах борются хоть за какую-то наполняемость, когда в других помирают в полу на коридорах. Как я понимаю, всё упирается в бюджет, омс и ещё какое-то загадочное дмс, о существовании которого мне в этот раз поведали, только всё равно непонятно, почему поликлиники в одни больницы жмотятся деньги давать, а в другие направляют (хотя туда и не берут).

Кароч, мне давно уже пора было лечь, ибо хужеет, но всех, у кого системные заболевания, подвинул коронавирус. Понятное дело, тут ситуация острая, а хроники, даст Бог, не помрут, а начнут помирать – может, по «скорой» положат. А тут, значит, звонят мне из больницы и любезно так зазывают: «Давно вы у нас не лежали, полтора года о вас не слышно, мы о вас беспокоимся, айда к нам, сдайте какие-нибудь анализы, какие не лень, а остальное мы вам тут всё доделаем, только вот про форму 57 (это то самое злополучное направление, которое трудно выбить) не забудьте». – «А на выходные у вас сейчас отпускают?» - наивно спрашиваю я. Но на том конце сделали вид, что моего вопроса не заметили.
Ну, мой участковый терапевт форму 57 состряпал безо всяких, у нас в поликлинике сейчас никого не обследуют, вернее, очереди на год вперёд на всё, что только есть, так что он повёл себя по-человечески, а я сдала анализы, даже откопала флюшку прошлого года, хотя о ней и не спрашивали, собрала вещи и в договорённый день отправилась в больничку.

Приехала. В приёмном покое: «А!!! Что такое?! На СПИД кровь не сдавала, на сифилис и гепатит не сдавала! А где у вас отметка про корь? А где у вас то, пятое-десятое?» А я важно так отвечаю: «А мне сказали, всё прямо на отделении сделают. И ваще у меня есть справка о вакцинации от короны!» Позвонили на отделение, там мои слова подтвердили. И в загадочном больничном механизме, который вечно меня бракует в приёмном покое, сработал невидимый рычажок, переключилась какая-то стрелочка – короче, меня приняли.

Ну, я сразу поняла, что попала. Мне сходу велели из палаты без нужды не выходить, а по нужде только в маске, объявили, что ко всем врачам и на процедуры можно ходить только под присмотром сестры, буфет закрыт, кофейный автомат опечатан, посещений никаких, про выходные забудьте – домой никого не отпускают, а передачи строго с 14 до 16 (самое удобное время для работающих людей), в 16.00 дверь на улицу закрывается, опоздал сбежавший с работы и едущий через весь город гражданин с передачей на 5 минут – пеняй на себя. Чтобы всякие разные недисциплинированные пациенты не обходили запреты, понатыкали в коридорах дверей, как в банке, и стали разные части больницы запирать на замок. В общем, кыш на кровать, и не слезать с неё три недели.

Я сперва сильно приуныла. Тюрьмой, конечно, не назовёшь, но и свободы никакой. А что делать, сама добровольно согласилась. Два дня не вылезала из депрессии, а потом решила, что нужно худо-бедно, но как-то строить отношения с соседями, а то у меня уживаемость каждый год всё хуже и хуже. Тяжело мне с людьми в реале. Они какие-нибудь ахинеи несут, а я человек язвительный, на всякую глупость что-нибудь да ляпну ехидное, а на меня обижаются. Решила в этот раз молчать в тряпочку, вернее, в нетбук. В конце концов, подумала я, хорошие соседи по палате – это те соседи, которые любят свежий воздух. А остальное как-нибудь приложится. Станут мешать - надену наушники, включу музыку и буду писать нетленку, ни на кого не обращая внимание. Но, как говорится, Бог посмеивается Себе в бороду, когда человек строит какие-нибудь планы.

О соседях чуть погодя, а я вернусь к теме наполняемости. Палаты в этот раз были на удивление заполнены, даже вип. В моей больнице терапевтическое отделение отнюдь не профильное, оно ей нужно как покойнику галоши, так что местному начальству, чтобы его не закрыли, нужно в лепёшку расшибиться, но ухитриться добыть пациентов. Понятное дело, я лох, меня поймали на удочку сразу. Со мной в палате в разное время оказались несколько бабушек, которых отловили в поликлинике (похоже, местное начальство наладило связь с некоторыми из них, не знаю уж, чем подкупило, но мои соседки по палате здесь оказались именно так – им предложили в поликлинике обследоваться). Но поликлиник, желающих помочь питерским старушкам и больным, оказалось не так много, так что заполнить ими все палаты не удалось. Но повысить наполняемость администрация всё-таки сумела - засчёт того, что как минимум половина пациентов отделения носила ту же фамилию, что и заведующий. Некоторые из них прилетали из горных аулов полежать несколько недель в нашей больничке (как они получили направление в Питер, покрыто такой же тайной, как и вся наша медицина), а потом улетали обратно. Вечерами, когда из палат выпускали поразмяться в коридоре, горцы сидели и мирно беседовали на кушетке, как на лавочке, у своей двери, что жутко раздражало моих бабушек, которые говорили, что ходят в туалет, как «сквозь строй».
Ну, а вот теперь поговорим о моих соседках. В день поступления их было трое, причём двое с причудливыми именами. Пожилую даму, смахивающую на белую немочь, звали Вильга (могла ли я тогда подумать, что эта невзрачная старушка сумеет превратить три недели моего пребывания в больнице в интеллектуальную пытку). Женщина за сорок, родом с запада нашей когда-то самой братской республики, звалась не менее для нашего уха причудливо – Валерия. И ещё в палате была 86-летняя бабушка-блокадница с самым обыкновенным именем Тамара, она лежала уже полтора месяца, ей подняли давление физиотерапевтическими процедурами и теперь никак не могли его сбить.

Пара слов о Валерии, чтобы больше к ней не возвращаться, ибо, к счастью, на следующий день её уже выписали, так что мы практически не пересекались. Мы бы с ней точно не ужились. Она была отчаянной либералкой, а я недолюбливаю либералов, равно как и противоположную крайность – ура-патриотов. От них много шума, а я люблю тишину. А если уж что громкое, то пусть это будет любимая музыка, а не апофеоз ненависти. И плевать, что ненавидят либералы власть, а я власть просто умеренно недолюбливаю, но отношусь к ней лояльно (ибо считаю, что если хочешь что-то сломать, то надо знать, как надо дальше что-то путёвое построить). Дело в том, что либералы пытаются и тебя увлечь своей агрессией. А оно мне надо? Я не хочу жить в постоянной ненависти. Спокойствие души мне дороже.

Не буду спорить, какие бы они ни были, либералы обществу нужны, чтобы власть на них оглядывалась и понимала, что каждый её шаг будет отслежен и критически рассмотрен. Они тормоз на пологом пути, по которому мы упорно катимся вниз. Но, увы, плохой тормоз. В целом для системы либералы приносят немного пользы, ибо деятельность их по большей части не только непродуктивна, но и вызывает раздражение и отторжение. Без ненависти они бы принесли гораздо больше добрых плодов.

Валерия, как положено, ругала власть, хвалила Запад, рассказывала бабушкам, как они плохо живут и что это стыдно. Бабушки в ответ согласно кивали.

- Вы посмотрите, какая у нас коррупция! – вещала Валерия. – Чтобы попасть в больницу, нужно дать взятку. Вот я привезла полный рюкзак консервов домашнего приготовления, всем раздала, даже медсёстрам.

- А я взяла с собой шоколадку для врача, - сказала Тамара, поддерживая разговор. – Но я не умею давать взятки, не научилась. Я потом врачу отдам в знак благодарности. Когда выпишут. Это будет уже не взятка. Хотя всё равно неудобно, но как-то ведь отблагодарить нужно будет.

- А как вы сюда попали? – спросила Валерия.

- Меня врач в поликлинике направил, - откликнулась Тамара (позже оказалось, что она при этом стояла в очереди полтора года, и я опять абсолютно не поняла, как это вяжется с малой наполняемостью больницы).

- Меня тоже, - добавила Вильга.

- Вот, когда выпишитесь, вы обязательно должны их отблагодарить. Тогда они вам ещё раз дадут направление.

Бабушки опять согласно покивали. А я заткнула в себе язву, которая порывалась спросить, как можно избавиться в стране от коррупции, когда даже либералы учат давать взятки.

Впоследствии старушки не раз припоминали домашние консервы Валерии для медперсонала, которая привезла их, расфасовав в малюсенькие стограммовые баночки.

- Она жадная, - говорила Тамара.

- Нет, она ехала из области, и ей тяжело было везти в большой таре, - защищала Валерию Вильга.

Валерия запомнилась мне ещё одним разговором. О детях. У неё двое сыновей - 17 и 8 лет. Она сказала, что когда им исполнится по 18, она выгонит их из дома, чтобы они сами строили свою судьбу.

- Я хочу пожить в своё удовольствие, - сказала она. – А они притащат в дом невесток, те будут меня выживать, свои правила диктовать. Нет, пусть берут ипотеку, работают, зарабатывают, не надеются вечно на мамкину титьку.

И опять бабушки кивали. А когда Валерия выписалась, говорили:

- Она молодая. Не понимает, что состарится и ей ещё придётся от них зависеть…

Сами бабушки это хорошо понимали.

Для меня в отношениях с соседками по палате, я уже говорила, самое главное, воздух. Второе место занимает телевизор. Хотя люди и называют его иронично зомби-ящиком, они зачастую не понимают, что это реально рассадник бацилл альцгеймера. Современных старушек от телевизора оторвать очень сложно. В их жизни, как правило, нет места Богу. Нет, они не отрицают Его существование, но относятся к Нему осторожно, как к своим детям – мы уже старые, и если Он есть, лучше не портить с Ним отношения. Кто Его знает, что там, где мы скоро окажемся? Но особо существованием Господа они не заморачиваются – в их юности и молодости их научили думать о другом. И вот в старости, когда уже не возьмут ни на какую работу и когда внуки выросли, а правнуки ещё не народились, когда подруг не осталось – все уже умерли, они начинают чувствовать катастрофическую пустоту. Телевизор эту пустоту худо-бедно заполняет, разрушая последние оставшиеся нейронные связи в мозгу и поедая серые клеточки.

В нашей палате от телевизора было не оторвать Тамару. Она включала его на полную громкость, потому что глухая, и слуховой аппарат ей особо не помогал. Вильга смотрела зомби-ящик с ней за компанию.
Два дня я промучилась, а потом похитила бабушкин смартфон и поставила на него программу «судоку». Через пару часов, когда ей в очередной раз позвонили, Тамара заметила новый ярлык, ткнула в него, и с той поры телевизор был забыт напрочь – бабушка подсела на судоку, и её было от него не оторвать. Очень увлекающаяся натура. Только раз, когда ей попала в руки книга, она оторвалась от игры и прочла книгу залпом, а потом опять подсела на циферьки в клеточках. Каюсь, что превратила престарелого человека в игромана, но лучше уж быть зависимым от судоку, чем от телевизора – оно мозги заставляет работать, в отличие от. Когда через пару дней к нам подселили двух новеньких: Альфию и Наташу, - они спросили про телевизор (в тот момент Тамара и Вильга были на каких-то процедурах) и я, не моргнув глазом, соврала, что он не работает. Проверять они не стали, так что оставшиеся три недели ящик стоял выключенный и придумывал, как бы мне отомстить. И придумал мне съехавшую с рельсов Вильгу.

Бледная немочь почувствовала себя в ударе, как только выписалась Виталия, то есть на второй мой день пребывания в больнице. Она тут же твёрдым голосом заявила:

- Девочки, по правилам отбой в 22 часа, и в это время мы выключаем свет.

Я не стала спорить, хотя в больницах в 22 выключают свет только у тяжёлых больных, а все ходячие ложатся ближе к 24-м, а я и вовсе засыпаю не раньше 4-х утра, ибо мелатонин – гормон сна - во мне не вырабатывается. Но я же решила вести себя пай-девочкой, ни с кем не спорить, а если уж что отстаивать, то только право на свежий воздух. Но с этим пока проблем не было.

В 22.00 я пыталась писать свою нетленку, Тамара, ещё коварно не втянутая в судоку, смотрела телевизор, как вдруг свет погас. В палату открылась дверь, через которую просочилось тощее привидение в белой ночной сорочке. Дверь закрылась, и мы перестали что-либо видеть дальше полуметра от телевизора.

Тамара испуганно оглянулась, а привидение назидательно напомнило:

- 22 часа ровно.

В полной темноте (ночники Вильга тоже не разрешила включать) мы разобрали постели и улеглись. Я до утра читала в смартфоне, а потом заснула.

Пара таких вечеров, и Вильга нас знатно выдрессировала. Когда пришли новенькие, Наташа попыталась возражать, даже говорила, что отбой в 23, но Вильга пошла выискивать больничный распорядок дня, где-то его добыла и доказала свою правоту. Я уже говорила, что решила ни с кем не связываться, но мне было неприятно, что бледная немочь всех нас построила - в то время как соседняя палата куролесила до полуночи, мы лежали, вздыхали, ворочались и не спали. Так что я отправилась к врачу и прямиком спросила, для чего на тумбочках стоят ночники. Врач не поняла вопроса. Тогда я спросила прямо, можно ли ими пользоваться ночью. Она ответила, что для этого они и существуют. Удовлетворённая ответом, торжествующе я вернулась в палату и передала разрешение врача включать ночники после 22-х, но бабушки (а новенькие тоже были за 70) народ мирный, они ни с кем не хотят связываться, так что никто не включал ночники до самой вильгиной выписки, и все, как детсадовцы, мирно укладывались спать в детское время. И не спали. Зато в последние вечера оттянулись на славу: хотя по привычке начинали укладываться рано, свет выключали только в первом часу ночи. Самое забавное во всей этой ситуации, что перед выпиской Вильга призналась, что дома никогда не ложится в 10 вечера – гораздо позже.

Современные бабушки – народ продвинутый. У каждой почти имеется смартфон, старенький, ненужный, отданный детьми за ненадобностью, когда те себе купили новую модель. Бабушки не умеют настраивать смартфоны, но знают, как зайти в соцсети и там переписываются со знакомыми, которые дружно посылают им видеоспам, сжирая их мобильный интернет. Подумав, я решила, что раз уж я выступила против белой немочи, надо загладить свою «вину». И поставила ей больничный вай-фай, благо, пароль у меня с прошлых лёжек сохранился. Поставила и остальным. Никто не сказал «спасибо». Вообще бабушки очень редко говорят это слово, всё, что для них делаешь, они воспринимают как само собой разумеющееся, сперва меня это удивляло, но потом мне подумалось, что это и вправду само собой разумеется – если ты можешь что-то для кого-то сделать и тебе это нетрудно, так сделай. Они и сами так поступают. И не ждут в ответ никаких «спасибо».

Разделила запись, ибо ЖЖ не берёт слишком большие. Продолжение в следующем посте.
gerb1

Грустное сегодняшнее

Буду недели через 2-3, как и говорила, но в новостях событие, которое не могу обойти стороной, ибо накипело.

Мария Касьяненко, вдова Романа Шустрова, в возрасте 35 лет, добровольно ушла из жизни. Я не знала её - я просто из того большого числа жителей Петербурга, что любят маленьких ангелов Романа Шустрова, которые олицетворяют наш город, потому что они такие одинокие, интеллигентные, уютные - они тоже настоящие питерцы. Коренные.

Пишут, в семье от ковида за год умерло 5 человек. Это очень тяжёлая ноша. А ещё был установлен на Карповке грустный ангел в память о погибших от короны медиков. И тут уже я сама читала - троллили по самое не могу, люди, которые и в Питере-то никогда не были, и не знают нашей культуры, нашего духовного климата, которые просто ни хрена, блин, не понимают. Какие только гадости не писали. Надеюсь, кому-то из них станет стыдно, да только вот человека не вернёшь. Просто надо быть бережней друг к другу, внимательней, поменьше нести гадостей в сеть, побольше тепла. Стольким людям именно тепла не хватает. Иногда именно сейчас, в эту минуту.

Я не знала ни Романа, ни Марию. Но мне просто больно. И у меня тоже есть подруга, у которой ковид за 3 недели уже сейчас, в этом году, сожрал мать, отца и свекровь (а они даже по магазинам не ходили, только спускались гулять на лифте, где, скорей всего, и подцепили) и её саму довёл до самого порога, но, к счастью, через черту не перешёл. Никто уже почти маски не носит, ходят, чихают, кашляют прямо в лицо - и кто-то так кого-то по-прежнему убивает. Даже смеются над теми, кто держит дистанцию и в масках. Мы же всё-таки люди, как так можно?

Оригинал записи и комментарии на LiveInternet.ru

gerb1

Печальный ангел

Должны были завтра и на Малой Садовой, а открыли сегодня и у нас, на Карповке, памятник медикам, погибшим в бою с коронавирусной инфекцией. Находится он позади 1-го Меда, за выездом, у шлагбаума запасного выхода. Памятник представляет собой бронзовую скульптуру ангела, созданную скульптором Романом Шустровым, умершим от коронавируса прошлой весной.

























Фото: © Оксана Аболина

Оригинал записи и комментарии на LiveInternet.ru

gerb1

Жалкие остатки
















Фото: © Оксана Аболина

Последние из тех немногочисленных фоток, которые я сделала в 2020, на границе между тем днём, когда разрешили ходить на улицу просто так, а не с целью обеспечить себя самым необходимым (воздух в самое необходимое почему-то не вошёл), и тем днём, когда я громоподобно сверзлась с велика. Фотик остался жив, а вот правая рука решила поиграть в кота Шрёдингера, так что фотосезон на этом для меня завершился, и все последующие снимки будут ещё более древние, пока не потеплеет настолько, что я начну вылезать на новые съёмки, если, конечно, до этого не сгикнусь с ковидом или ещё какой дрянью, какую судьба держит в рукаве.

Наверное, вы обратили внимание, что моё пребывание в сети очень и очень минимизировалось. Я как бы пока что жива, но соцслужбы отправили меня с той самой шрёдинговской рукой на реабилитацию, а она отнимает те немногие силы, что я успеваю запасти за вечер и ночь, на которые отпускают домой. Обычно там держат месяц, меня же промучили три. Я уже собиралась вздохнуть свободно - всё-таки январь заканчивается, но тут объявили, что мне предстоит ещё и февраль туда проходить. Дело не в том, что моей руке совсем уж плохо, я уже почти приспособилась к её капризам, а им, на реабилитации, некем заполнить пространство - ибо руки-ноги ломают как правило совсем уж древние старики, а по правилам туда теперь будут только тех, кому нет 65. Ну, вот я в эту дырку между 55 и 65 вписалась, и пока ковид длится... Шучу-шучу (выезжая при этом на чужих несчастьях).

На реабилитации я занимаюсь всякой разной ЛФК - общей и для руки, мне там массаж делают, кормят-поят, на растяжки в январе уже забили, они всем надоели, так что я их уже сама дома доделываю. А остальное время меня сперва пытались социализировать, втянуть в коллектив, там у них всякие мероприятия, которые мне неинтересны, так что я отбрыкивалась, как могла, а потом от меня отстали - и теперь я сижу в свободное время в коридоре, в мягком удобном кресле, окружённая пальмами и пишу книгу, которую собиралась ваять уже лет 30 как назад, а тут поняла, что если не сейчас, то уже никогда. Муза прилетела, всё путём. Не так чтобы они роились вокруг, но мне и одной хватает. Когда обо мне вспоминают, я киваю в сторону музы, и говорю, что она дама капризная, я с ней только-только примирилась, и не надо меня с ней снова ссорить. Хочет внимания, я ей его уделю, заодно нетленку свою сваяю. По ходу работы, однако, я поняла, насколько мне тупо не хватает академических знаний, которые были у наших предков до революции, а теперь их, увы, преподают только в вузах. Так что приходится навёрстывать на старости лет упущенное.

Это я объясняю, почему меня здесь теперь мало, но всё-таки я ещё здесь по выходным, вместо того, чтобы прибирать свою комнату, на что совсем нет сил в будни. А она, надо сказать, уже не только пылью поросла, но и мох местами проглядывать начинает. Соцслужбы обещали после реабилитации прислать соцработника, который поможет всё это привести в порядок, но я всё-таки надеюсь к марту слегка очухаться, взять себя в руки и устроить насколько возможно генеральную уборку, даже, возможно, ёлку разобрать и на шкаф закинуть (если, конечно, хватит сил). Покамест всё.

Оригинал записи и комментарии на LiveInternet.ru

gerb1

Старческий экстрим или Елизаветинка в эпоху коронавируса



В ночь на 14 июля мне приснился крокодил. Крокодил был здоровенный, метра два длиной. Широкий, приземистый. И весь покрытый буро-зелёными пупырами. Тварь ползала по квартире, широко разевая зубастую пасть. От греха подальше я залезла с ногами на письменный стол и оттуда следила за тем, как коты отважно бросались на незваного гостя, отстаивая свою законную территорию. Страшно мне не было, просто надо было дождаться, когда домой придёт сын Лёша и разберётся с этой зубастой проблемой. Но Лёшу я во сне так и не дождалась, ибо проснулась прежде его возвращения. А наяву он и так был дома.

К этому сну я отнеслась со всей серьёзностью и даже отменила запланированный поход в магазин. Надо сказать, что мне порой снится что-нибудь эдакое, что нельзя трактовать двусмысленно, ибо оно имеет свойство сбываться, если, разумеется, не предпринять никаких профилактических мер. Так, с самой юности, мне снятся порой мохнатые зелёные гусеницы, и это означает, что я непременно заболею. В последнее время меня болезнями шибко не удивишь, я из них не вылезаю, так что и гусеницы меня больше не пугают. Конечно, крокодил – это не совсем гусеница, можно даже сказать, и вовсе не гусеница, но он тоже зелёный, противный, с пупырами и ползает, неся потенциальную угрозу. Только выглядит весьма масштабней. В общем, сон меня впечатлил. На фоне вяло текущего городского карантина я, разумеется, решила, что следует предохраниться от потенциального заражения и не вылезать в люди. Да, продукты как бы почти закончились, осталась одна лапша, но лучше день-другой попоститься, чем потом зависнуть на ИВЛ. Крокодил просто так сниться не будет.

Приняв судьбоносное решение, я посмотрела на компьютере фильм. Пообедала лапшой. А потом вдруг сообразила, что уже 14-е июля, день взятия Бастилии – считай, середина лета. А я ещё ни разу не села на велосипед: то карантин мешал, то здоровье подводило. И хотя меня ни капельки в этот день не тянуло прокатиться, я решила, что нет лучшего способа самоизолироваться и при этом подышать свежим воздухом, чем сесть за руль велосипеда. Чтобы не катиться просто так, я решила отправиться на фотосъёмку. Однако, Петроградская сторона мной уже вся хожена-перехожена. Я решила поискать незнакомое местечко. И такое на яндекс-картах обнаружилось. И от дома недалеко, и я там ни разу не была. Выбранный для путешествия объект имел романтичное имя – Леонтьевский мыс. Я решила его фоторазведать.

Однако, не успела я выйти, как возникла первая заминка. Я попробовала, как крутит колесо, как работают тормоза. И выяснила, что колесо крутит нормально, а вот тормоза не работают совсем. Минут 15 я спорила с Лёшей, который пол-лета обещал привести велик в порядок, но так этого и не сделал. И делать это прямо сейчас он не хотел. Мы слегка попрепирались на эту тему. Лёша уговаривал меня пойти в Шинмонтаж напротив нашего дома: «Тебе там всё за 10 минут наладят и денег не возьмут», - клялся он. Но я-таки уломала его поправить тормоза. Заняло это гораздо меньше времени, чем мы спорили.

После этого я собралась ехать. Повесила на бок фотоаппарат и сумочку с ключами и смартфоном. Потом вспомнила свой сон и решила взять с собой также, на всякий случай, паспорт с полисом – мало ли какое ДТП может случиться. Вдруг придётся скорую вызывать. Паспорт тогда точно потребуется. Ещё немножко подумала и положила в сумочку тросик – если скорая меня увезёт, надо будет закрепить велик, чтобы не угнали. Довольная своей нечеловеческой предусмотрительностью, я-таки выбралась из дома и поехала по велодорожке выбранным маршрутом.

Минут через 5 случилась вторая заминка – меня вдруг одолела одышка, причём настолько сильная, что я остановилась и села на ограду газона отдохнуть и прийти в себя. Ну, разумеется, я ведь только что пообедала лапшой, а умные люди после обеда отдыхают, а не занимаются физическими упражнениями. Отъехала я всего-ничего, имело смысл вернуться домой, но я как представила, что придётся тащить своего конягу по лестнице на второй этаж, не проехав и километра, так тут же погасила в себе это предательское, хотя и разумное желание. Я подождала, пока приду в себя и, не торопясь, не форсируя маршрут, отправилась дальше по велодорожке Левашовского проспекта.

Добравшись до Малой Невки, я повернула по набережной Лазарева, поражаясь тому, что весь город встал на колёса. Я сосчитала, сколько народа двигалось мне навстречу – 4 велосипедиста, 5 самокатчиков, 1 парень на скейтбоарде, мужик на сегвэе с зажатым между ног дипломатом, инвалид на самоходном кресле и только два пешехода – обе женщины и обе с детскими колясками, то есть считай, тоже на колёсах. Годом ранее такого и в помине не было. Ехать было неуютно и страшновато.

Затем я повернула на узкую улочку. Мама мия, тут тоже все были на колёсах, и разъехаться с движущимися навстречу не представлялось возможным, не скатившись на мостовую. Так что периодически я слезала с велика и шла пешком, не желая рисковать ни своей, ни чьей-либо ещё жизнью.

Тихо-мирно я добралась до набережной Ждановки и направилась к Леонтьевскому мысу. Проехав километр или полтора, я сверилась с картой на смартфоне и тут выяснила, что сделать это надо было намного раньше – умные люди, подверженные тяжёлой форме топографического кретинизма, сверяются с картой на каждом углу. А идиоты, разумеется, прут куда ни попадя. В общем, ехать мне следовало по другой стороне Ждановки и совершенно в противоположную сторону. Я вздохнула и только здесь поняла, что нынешнее 14-е июля – явно не мой день. И значит, пора поворачивать оглобли к дому.

На Ждановку выходили до боли знакомые родные улицы Петроградской, но я поняла, что в столь несчастливый день ухитрюсь заплутать даже на Большом проспекте. А потому надо ехать той же дорогой, какой я досюда добиралась. Так и не сделав ни одного снимка, я повернула назад. С той же осторожностью, местами верхом, местами спешившись, я вернулась на набережную Лазарева. Собственно, и её уже проехала. Но у Новокрестовского моста, когда вполне можно было расслабиться, ибо вот они, родные, вполне безопасные места, я увидела впереди, метрах в 15, на светофоре другую велосипедистку. И от греха подальше затормозила на расстоянии от неё. Велик остановился, я собралась слезть с седла. Но тут мой конь неожиданно взбрыкнул. Уж не знаю, что на него подействовало, свежий воздух ли с непривычки, или, может, ему эротически пришёлся чёрный велосипед дамы на переходе. Но пока заднее колесо стояло на тормозе, переднее решительно двинулось вперёд. Я к этому совершенно не была готова и грохнулась оземь. Сверху лязгнул зубами крокодил.

Я сразу поняла, что сломала руку. Это была первая мысль. Между первой и второй на меня сверху рухнул любимый велик. Вторая мысль была: «Надеюсь, фотик жив». Дальше я увидела, что на переходе загорелся зелёный, и поняла, что дама на вороном велике сейчас уедет. И я останусь одна. Поэтому я громко возопила о помощи. И тут период моего невезения закончился.

Дама подскочила ко мне. Тут же разом откуда-то возникли и спешились два мужичка-велосипедиста. Я попросила их вызвать скорую. Пока дама звонила эскулапам, мужички куда-то уволокли моего конягу, а меня положили на спину, подсунув под голову что-то из одежды. Попытались снять с меня фотик, но на меня напал позорный приступ паранойи, я вцепилась в него здоровой рукой и не отпускала ни на миг. Впрочем, я тут же вспомнила про взятый с собой на всякий случай тросик и чтобы моя паранойя не выглядела совсем уж неприлично, попросила мужичков закрепить велик до приезда сына. Тросик унесли. И мне показалось, что с концами, ибо велик находился вне поля моего зрения. Тем временем я сообразила, что надо бы и сыну позвонить. Но как? Смартфон мой включается прикосновением к пальцу на правой руке, а она лежала, неестественно вывернутая и недосягаемая, и пошевелить ею не представлялось возможным. Дама у меня вызывала большее доверие, чем мужички, я дала ей смартфон, она стала тыкать им в мой палец, но смартфон будто понял, что с рукой что-то не то, и долго не включался. А когда-таки соизволил, Лёшин голос нервно спросил: «У тебя что-то срочное? А то я занят». «Срочное-срочное», - сказала я.

А потом я лежала минут 40, на солнышке, раскинув руки, и вела приятную беседу с замечательными собеседниками. И испытывала кайф, ибо хотя рука болела, как никогда прежде, но мне это не мешало. Я понимала, что это шок, и сейчас приедет скорая, начнёт с рукой какие-нибудь медицинские манипуляции, и это будет ужасно, и это будет маманигарюй как больно, но пока их нет, вполне можно понаслаждаться жизнью. Правда, очень хотелось пить, и у мужичков была вода, но они решили до приезда скорой мне её не давать, а с собой дать затем забыли. Они оба переживали, что я могу замёрзнуть на асфальте, но в самом деле лежать было тепло и даже приятно. Единственное, что меня беспокоило, это то, что дама вела себя как профессиональный врач и то и дело пыталась ощупать мою руку, а я не давалась. Эти милые люди дождались скорую и даже тогда не свалили, когда мной занялись врачи.

Минут 20 ушло на накладывание шины. Я упорно не давала прикоснуться к внешней стороне предплечья, так что шину наложить пришлось противу правил – изнутри руки, а не снаружи. Дальше меня дотащили до машины, при этом руку я упорно тянула вверх, как Гермиона Грейнджер на уроке зельеварения. Пока фельдшер заполняла документы (не зря, не зря я взяла с собой паспорт!), врач колола мне обезболиваюшие и пыталась уговорить опустить руку, которая уже вовсю дрожала от напряжения и усталости, но сдаваться не хотела.

Врач стала заговаривать мне зубы, пытаясь отвлечь. Спросила, зачем мне фотик, удивилась, что я веду блог, и подозрительно быстро выяснила, что я пишу кинорецензии. Мы как-то сразу перешли к «Аритмии», на которую эскулапы страшно заругались, говоря, что она дискредитирует их честную и благородную профессию. А я сказала, что не больше, чем «Географ глобус пропил» дискредитирует профессию педагога. «Географа» они смотрели и очень хвалили. Потихоньку руку мне ухитрились опустить.

Всё это время машина стояла. Я попросила, чтобы отвезли меня в 1-й Мед или в 31-ю – поближе к дому. Но эскулапы сказали, что сейчас только 3 больницы принимают больных – все остальные коронавирусные. Они дозвонились до больницы на Вавиловых и повезли меня туда. После выяснилось, что мне повезло – некоторые скорые ухитряются возить пациентов по всему городу, прежде чем удастся их куда-нибудь приткнуть. И многочасовой очереди из скорых тоже не было – я только потом узнала, что и тут мне подфартило.

Приехав, мои врачи не бросили меня на кушетке, а где-то добыли свободную каталку, за что этим славным женщинам огромное спасибо. Как и за прощальный, уже четвёртый, укол обезболивающего. И то, и другое было просто необходимо.

Приёмный покой был забит под завязку. Каталки и кресла со стонущими людьми заполнили все коридоры, фойе и закутки между ними. Ряды обычных стульев тоже не пустовали, на них понуро ёжились унылые люди с тоской в глазах и намордниках на носах, ибо, как выяснилось, карантин в больнице соблюдают строго. Особенно выделялся огромный патлатый байкер, наполовину в коже, наполовину в окровавленных бинтах. Мало того, что все эти граждане занимали каждый свободный дюйм пространства, между ними сновали менты обоих полов, и было их немало, человек восемь, не меньше. Я поняла, что в приёмном покое застряла надолго, а потому достала смартфон, и, благо, рука была уже рядом со мной, а не где-то вдали, сумела его включить и позвонить Лёше с просьбой привезти в больницу на Вавиловых воду, туалетную бумагу и зарядку для смартфона, ибо ясно было одно – выберусь я отсюда нескоро, а пить хотелось изрядно, прямо во рту пересохло, и если мне понадобится в будущем что-то ещё, то сообщить я об этом смогу лишь по заряженному смартфону.

Хотя я провела в приёмном покое семь с половиной часов и боялась, что меня забудут в моём углу, но этого не случилось. То и дело меня куда-нибудь отвозили – то на рентген, то на экг, то взять анализ крови, то записать данные на компьютер. В промежутках я переписывалась с друзьями здоровой рукой. Мне было несколько неловко, ибо все вокруг мучились, а моя рука, заряженная слоновьей дозой обезболивающего, лишь сильно ныла, тяжёлая боль ушла и я чувствовала, что по сравнению с другими, со мной почти что всё в порядке. Врачи и санитары сновали вокруг в респираторах и банданах, на которые, похоже, в больнице нынче мода. Один из них притормозил возле меня, посмотрел, как я с жизнерадостным видом общаюсь в чате, и сказал, что, очевидно, меня скоро отправят домой, ибо с моей рукой видно, что всё в порядке. Я буркнула, что это навряд ли.

Постепенно я начала узнавать тех, кто то и дело мелькал рядом со мной. Мне приглянулся пожилой высокий санитар, было видно, что дядька добрый. Я разок его притормозила и попросила воды. Он тут же куда-то убежал, а минут через пять вернулся с одноразовым стаканом, наполненным живительной влагой. С этого момента он стал меня выделять среди других пациентов, то и дело подходил и спрашивал, как дела. Так что когда мне показали снимки моего предплечья, где даже я поняла, что переломов несколько, и пригорюнилась, именно этот пожилой санитар утешил меня словами, что две переломанные кости – это всё-таки не четыре, и есть чему радоваться. Ещё я ухватила за фалды одного доктора и выцыганила пятый укол обезболивающего, в котором мне, на моё удивление, не отказали.

Потом меня отвезли в кабинет к молодому врачу, похожему в своей бандане и маске на Джона Бернтала в роли главного антагониста первого сезона «Ходячих». Он сообщил, что будет сейчас обезболивать мне руку, а я предупредила, что не переношу новокаин, и он ответил, что с радостью вколет мне две последние имеющиеся в наличии порции лидокаина. Так что и тут мне повезло. Доктор старательно несколько раз уколол меня вдоль костей предплечья, пока я боролась со своим трепливым языком, мечтающим рассказать ему, как он похож на главного злодея пилотного сезона «Ходячих». Потом пришёл молодой человек, который до этого говорил, что со мной всё в порядке, и они вдвоём стали вытягивать мою руку, как будто играли в перетягивание каната. А я сидела между ними и чувствовала себя очень глупо, глядя на то, как они стараются, пыжатся, сопят, так что в конце концов не выдержала и спросила, не могу ли я им чем-то помочь. Джон Бернтал сказал, что моё главное дело – сидеть и послушно принимать лечение, которое мне оказывает российская бесплатная медицина.

Потом меня опять отвезли на рентген. И тётка-рентгенолог ворчала, что я на каталке: «Привыкла ездить. Если на велосипеде может, то и на каталке обязательно», - бурчала она.

Тут приехал Лёша с водой, туалетной бумагой, зарядкой и кучей продуктов, которые он купил для меня по дороге. Охранники его не пропустили, впрочем, один из них принёс мне воду и зарядку, а продукты заставил Лёшу взять домой, ибо выяснилось, что из-за коронавируса в больницу разрешено передавать исключительно детское питание.

Часа в 3 ночи меня повезли-таки на отделение сочетанной хирургии, переполненный приёмный покой остался позади, я чувствовала почти что счастье. Единственное, что меня смущало – это затёкшие после вытягивания пальцы. Казалось, что они уже никогда не обретут чувствительность. Всю ночь я не спала, пытаясь их растереть, но они оставались непослушными и омертвевшими. Ещё я себя ругала, что забыла сказать Лёше насчёт пижамы и тапок, ибо при поступлении на отделение меня заставили раздеться до трусов, одежду куда-то увезли, опять же ссылаясь на коронавирус, а взамен не выдали ни-че-го.

Утром оказалось, что я лежу не в палате. Во всяком случае, пространство, где я находилась, больше смахивало на тренажёрный зал, чем на больничную палату. Шикарные стальные кровати, с турниками, кольцами и кучей всяких приспособлений, которые, как потом выяснилось, никак не используются. Мне сказали, что кровати куплены в Германии, и каждая стоит полмиллиона. Есть чем похвастать, особенно учитывая, что дома у меня кровать, купленная всего за три тысячи.

Одной из моих соседок оказалась дама, потерявшая ступню при езде на мотоцикле. Она лежала уже два месяца и её как раз собирались выписывать, хотя пострадавшая нога её была замурована во всякие колючие железяки, которые, как она объяснила, скрепляют её кости. Мне не удалось дождаться её выписки, ибо ещё с утра пришёл доктор, который объявил мне, что он является моим лечащим врачом на этом отделении, но ещё до вечера меня переведут на другое. И, действительно, не успел Лёша привезти пижаму и тапки, как меня вновь положили на каталку и отправили на 1-е отделение травмы, сияющее евроремонтными стенами цвета шеф-шауэн, где положили в отдельную вип-палату. Тоже, можно сказать, изрядно повезло, ибо в коридоре мыкалось на кушетках и каталках немало народа.

На сестринском посту я углядела несколько грамот Елизаветинской больницы на стене, и никак не могла взять в толк, причём тут Елизаветинка, если врачи скорой мне говорили, что отвезут меня во 2-ю на Вавиловых. Потом-то я сообразила, что на Вавиловых две больницы, поэтому они так сказали. И я-таки в Елизаветинке. В той самой, чью дурную репутацию ухитрилась превзойти лишь больница Св. Георгия. Конечно, я расстроилась, но не так страшен чёрт, как его малюют. Елизаветинка оказалась далеко не худшей больницей, в которой мне приходилось лежать. Я бы даже сказала, что роль прежде всего играет человеческий фактор – если работают хорошие люди, так и больница хорошая, как бы она ни была оборудована и как бы в ней ни кормили. А в Елизаветинке в основном подобрался славный персонал, и впечатления она оставила преимущественно положительные, несмотря на отвратную кормёжку, речь о которой впереди.

А пока что вернёмся к вип-палате. Здесь имелись платяной шкаф, холодильник, гостевое кресло, висящий на стене большой телевизор, вместе с туалетом размещался душ, в который я попыталась сидя заползти, ибо надо сказать, после валяния на асфальте изрядно хотелось вымыться, но оказалось, что это сложно сделать одной рукой. Да и с утра обнаружились новые лёгкие травмы, которые накануне притворялись несуществующими, а тут решили о себе разом заявить, и двигаться с ними оказалось непросто.

В вип-палате состоялось моё знакомство с лечащим врачом, который представился Виктором Викторовичем. Первое впечатление было не очень, ибо ВВ сходу перешёл на деловые рельсы, спросив, не хочу ли я остаться в вип-палате по 2700 в сутки и не хочу ли я сделать операцию с импортными имплантами. Почему он меня выбрал на роль богатой тётки, мне непонятно, по мне за версту видно, что деньги у меня бывают только в день пенсии, а потом куда-то улетучиваются, ибо цены в магазинах никак не хотят складываться в прожиточный минимум и высасывают содержимое кошелька с невероятной скоростью. Однако, как выяснилось, людей, с которыми я после лежала, даже самых молодых, никто не спрашивал об импортных имплантах. Так что богатой посчитали одну меня. Разумеется, я ответствовала, что собираюсь поддержать отечественного производителя, чьи импланты оплачивает омс. Конечно, если бы ВВ предложил хотя бы каждый второй бесплатно, как делают стоматологи, я бы согласилась на каждый второй, но… что есть, то есть. ВВ тут же убежал. За две недели, что я провела в больнице, вряд ли я его видела в общей сложности более 10 минут, если, конечно, исключить время операции. Но у меня никаких обид по этому поводу не было, ибо врачи в Елизаветинке носятся по отделению взмыленные, делая до 8 операций в день. На разговоры времени нет. Текучка больных там невероятная. Одну девушку со сломанной ключицей прооперировали на следующий день после поступления, а уже наутро выписали. Слегка задерживаются только самые проблемные пациенты. Объясняют это безобразие коронавирусом. Больниц, принимающих по скорой, было на тот момент всего три, а люди ломают руки и ноги не меньше, чем всегда.

Тем временем прибыла вторая посылка от Лёши. Он накупил детского питания, даже догадался взять такое, которое можно легко открыть одной рукой. Притащил футболку, но забыл про штаны. А ещё купил китайские тапочки 41-го размера. Китайцы, как известно, люди маленькие, субтильные, поэтому у них всё крохотное. Но сами они себя малышами не чувствуют, поэтому просто изменяют стандартные единицы измерения под себя. Если во всём мире 1 см = 1 см, то у китайцев он дай Бог будет равен 5 мм. Ещё весной я заказала китайское велоседло в Озоне, и размер у производителя был обозначен как стандартный, однако, на деле велоседло пришло гораздо меньшего размера, чем то, которое на велике моей 3-годовалой внучки. Даже для неё оно было маловато. Также и тапочки 41-го размера оказались на деле тапками то ли 33, то ли 34-го, я даже самую малость в них не влезла. Я просила у Лёши самые лёгкие носки, но он зачем-то притащил шерстяные, и вот в них, по жаре, я таскалась, пока не прибыли новые тапочки – 48-го китайского размера, которые пришлись мне как раз впору.

Наконец, к концу дня, меня перевели в нормальную палату – под № 9. Там лежало 4 бабушки, самая молодая из которых – Женя – была меня старше лет на 10. Как известно, питерские старушки, как бы похожи они ни были на деревенских, как бы ни были покрыты замшелой совковостью, имеют как минимум пару высших образований, так что скучать с ними мне не приходилось. В отличие от меня, все они лежали с переломанными ногами и шейками бедра.

Рядом с ними я со своим велосипедным падением чувствовала себя экстремалом высшего класса, чуть не каскадёром, ибо, оказывается, люди ухитряются заработать перелом, где угодно и когда угодно. Кто-то падает, встав с унитаза; кто-то валится оземь с дверной ручкой в руках; кто-то нагибается посмотреть ценники в магазине, и тут ноги расползаются; кто-то оступается, собирая цветы; кто-то спотыкается о родной порог; а кто-то падает во сне с дивана. Серьёзно. Это всё ухитрились сделать мои соседки по палате: первые и последующие. Только одна потом оказалась такой же экстремалкой, как я – не успела она тронуться на электросамокате в путь, поставив перед собой ребёнка, как чебурахнулась через руль. Ребёнку повезло – отделался царапинами, а мама загремела с переломом в больницу. Поговорка «Никогда не знаешь, где упадёшь» отражает горькую реальность человеческого бытия.

Рассказ об Елизаветинке будет неполным без описания здешней кормёжки. Я много лежала в больницах. Но так отвратительно и мудро не кормили нигде. Почему мудро? А вы помните, как д’Артаньян уговаривал Планше побольше спать, ибо «сон утоляет голод»? Точно так же голод утоляет чувство боли. И эта мудрая политика больницы реально не давала никому заскучать. Как минимум, половина разговоров в палате велась о еде – о том, что, выписавшись, человек будет есть в первый день, во второй, в третий…

Пустые щи на первое, пустая капуста на второе, чай без сахара… Обед в столовой для бедных – просто королевский по сравнению со здешним. Справедливости ради, стоит сказать, что через несколько дней еда стала получше, даже как-то выдали по сосиске, и печёнка раз встретилась, словно повар вышел из отпуска, а до этого готовила слабоумная посудомойка, которая готовить не умела вовсе. Разумеется, сотрудники всем этим не питаются, бабушки ворчали, что повара нужно заставить дегустировать еду собственного приготовления, но потом мы решили, что так, вероятно, уже до нас делали, и все повара от такой политики перемёрли. А теперь осталось то, что осталось.

В рационе больницы несколько раз попадался ингридиент, насчёт которого мы много спорили, но так и не смогли придти к общему решению, как повар сумел его довести до такого состояния. Представьте себе махонький кусочек курицы – размером с ногтевую пластину. Теперь представьте, что этот кусочек сумели распотрошить на пару сотен волосков толщиной с паутинку. А затем разделили на много порций, разложив эти паутинки по тарелкам – по 5-6 штук каждому пациенту. Скорее всего, одной курицей кормилась вся больница, и может быть, даже не один раз. Мы долго пытались понять, как технологически повар ухищряется распотрошить куру до столь тонкого уровня, но так и не догадались. Надо сказать, что по слухам, в коронавирусных клиниках нынче кормят ещё хуже. Поверить в это сложно, но кто его знает.

Я, как и все, оголодала. И мне вдруг безудержно захотелось плюшку московскую. Я никогда их особо не любила, даже не знала, производят ли их теперь или они остались в советском прошлом, но вдруг мне приспичило, прям как беременной, московскую плюшку. Я взмолилась, чтобы Лёша такую принёс. И он нашёл. И сумел передать, сделав в мешке двойное дно, под которым обнаружилась так же шоколадка. Кроме еды, прибыли тапочки 48-го китайского размера, оказавшиеся мне в самый раз. Пижама: клетчатые штаны и футболка с мишкой, который лёжа пишет ЛЕВОЙ рукой – вся палата дружно решила, что это намёк. А когда я в клетчатых штанах стала лопать московскую плюшку, то заработала прозвище – Карлсон.

Чуть погодя я расскажу о соседках по палате, но сперва перейду к кульминации своего рассказа – к операции. Провели её спустя почти неделю – 20-го числа. Меня заверили, что делать её будет ВВ, а он один из лучших врачей, и ваще, по слухам, работал в горячих точках, а значит, на травмах собаку съел. Я ещё какое-то время волновалась по поводу общего наркоза, которого я боюсь пуще любой операции, но после визита анестезиолога, заверившей, что оперировать меня будут под местным наркозом, успокоилась.

Меня привезли в операционную. Вокруг толкалась и долодонила тьма народа. Рядом со мной стоял Башир – одна из самых известных на отделении личностей, ибо, во-первых, негр, а во-вторых, красавец, а в-третьих, человек словоохотливый и доброжелательный. Статус мне его непонятен, ибо вёл он себя как ординатор, но хвастал, что уже десять лет в медицине, и сёстры называли его полноценным врачом. Затем пришёл ВВ, но я его не узнала в маске и очках. Спрашиваю: «Вы Виктор Викторович?». А Башир отвечает: «Я Башир». «Да я знаю, что вы Башир, - говорю я. – Я второго врача не узнаю под маской». Услышав про маску, Башир тут же начал поправлять на мне кислородную маску, так и оставили меня в неведении до конца операции.

Мне сделали уколы в плечо и подмышку, и мне стало как-то так легко и просто. Чудесная всё-таки вещь, этот местный наркоз, когда тебя режут, а тебе всё до фени, но при этом любопытство никуда не девается. ВВ что-то делал сбоку с моей рукой. Башир то и дело приговаривал: «Чикен-брикен». Я его спросила, что это значит, а операционная медсестра мне ответила, что это народная сомалийская поговорка. Самого Башира она при этом называла Дебоширом. Время шло. Сперва было слегка скучновато, ибо ничего не видно, что с моей рукой делают. Изредка начинал визжать какой-то инструмент, звук был как от бензопилы. Я потом поняла, что это шуруповёрт, а в тот момент думала, что надо бы обеспокоиться, ибо ведь что-то от меня отпиливают, но это было совершенно всё равно: раз отпиливают, значит, так надо. Чего волноваться? Таких грибочков бы хлебнуть перед встречей с управдомом… Вдруг я заметила, что слева, на мониторе видна моя кость, а в ней штук 8 шурупов, и после этого следила за ходом операции через экран. Но больше там ничего не было видно.

А потом вдруг всё закончилось. ВВ наказал Баширу зашить меня крестиком. Тут же ввалились какие-то тётки и стали требовать, чтобы Башир кровь из носа уложился в 8 минут, а он клялся, что за 8 минут, чикен-брикен, никак не успеет, нужно минут 15. А потом мне показали мою руку в каком-то резиновом чулке – она выглядела как окровавленная культя. И пальцев на ней не было. «Куда вы дели мои пальцы?» - спросила я, удивляясь тому, что меня никто не спросил насчёт ампутации, но по-прежнему ни капельки не переживая. «Все вопросы в палате», - ответствовал ВВ и убежал.

В палате я обнаружила свои пальцы на месте. Они выглядели как сардельки – толстые, багровые и по консистенции столь мягкие, словно из них вытащили кости. Пару дней сардельки потихоньку превращались в сосиски. И потом ещё неделя ушла на их окончательное превращение обратно в пальцы.

Совок впитался в наших людей. Мне было удивительно наблюдать, как бабушки мучаются, но никогда не просят о помощи. А помощь бывала нужна часто – то судно убрать, то памперсы сменить, то обезболивающее вколоть, то поправить гипс или снять лангетку, то помочь сесть, встать, лечь, то найти что-то в тумбочке, то поменять порванное бельё… Я спрашивала, почему они не просят медсестёр и санитарок о помощи, а бабушки отвечали, что всем всё равно, никто им не поможет, они уже старые, никому не нужны. Слёзы на глазах. И стоически терпят невзгоды.

Тот, кто делал ремонт в больнице, явно там никогда не лежал – звонки вызова были у каждой кровати, но так далеко, что не только неходячие не могли дотянуться, но и мне, встав, приходилось тянуться через тумбочку, чтобы до него достать. Пару раз я позвонила, когда помощь была явно нужна. И никаких «никто не поможет» - медсёстры на отделении на удивление отзывчивые и добросовестные. Приходили и делали то, о чём их просили. Понемногу бабушки втянулись и сами стали просить меня позвонить. И никто им ни разу не отказал в помощи.

Самой большой популярностью пользовалась Диана – молодая черноглазая медсестра, по виду из горских, красавица, это даже под маской видно, и руки в художественных татушках. Женя прямо влюбилась в неё и потихоньку выцеживала информацию из её личной жизни. Выяснила, что Диана не замужем, и парня нет – некогда, жилья тоже нет – ночует то в больнице, то у друзей. Для каждой из бабушек у Дианы находилось доброе слово. Как-то одной из них ухитрились передать шоколадку – дескать, для медсестры, потому охрана и приняла. И бабушка попыталась эту шоколадку передать Диане. Но та наотрез отказалась её взять, сказав, что нормально обедает каждый день. А вы тут голодаете и передать ничего из нормальной еды нельзя, так порадуйтесь сами своей шоколадке.

Больные после перелома бывают двух видов: нытики и бодрячки. В мой первый день я готова была убить худенькую старушку – Марию Васильевну, которая безостановочно причитала, что никому не нужна, что внук её теперь, без ног, выгонит (она с ним живёт на съёмной квартире). Когда пришёл врач, она ухитрилась его обвинить в том, что он разбудил её после операции – она так надеялась умереть и не проснуться… Услышав такое, доктор стал разговаривать с ней как с младенцем, не потакая капризам, а говоря, что надо вставать и ходить, а не болтать всякие глупости.

После ухода врача другая бабушка – боевая, Людмила Гавриловна, начала костить доктора – дескать, грубиян, как он обидел бедную Марию Васильевну. Что тут за безобразные врачи. А Мария Васильевна после такого заступничества стала себя жалеть пуще прежнего, причитая и всхлипывая.

Я всё это терпела-терпела. Целый день. А потом не выдержала и сказала, что врач вполне адекватно себя повёл, другой бы на его месте реально нахамил на такую неблагодарность. Я сказала, что нужно не жалеть себя, а взять себя в руки. Что если внуку десять раз сказать, что бабушка ему не нужна, то она и станет не нужна. А если бабушка будет радостно встречать внука после работы, готовить ему ужин и завтрак, то он в ней души будет не чаять.

Я сама этого не ожидала, но Мария Васильевна вдруг села, потом встала и, держась за ходунки, поползла по палате. Все ошеломлённо на неё смотрели, а потом Женя начала командовать: «Дошла до коридора. Так. Теперь до раковины. До окна. До кровати. Нет, не ложиться. Посидела, отдохнула. И опять до коридора».
Больше Мария Васильевна ни разу не заныла. Повеселела. И сразу пошла на поправку. Наверное, ей это было непросто, но держалась она молодцом. Выписываясь, благодарила, что мы с Женей помогли ей встать, хотя помогли ей на самом деле врачи и она сама. На прощание только робко спросила, какую память мы о ней сохраним. И мы, конечно, заверили, что самую-самую лучшую.

Гораздо тяжелей пришлось с Розой. Роза была грузной и плаксивой. Она тяжело перенесла операцию. И сразу сдалась. Она отказывалась от еды. Не хотела садиться, даже когда медсёстры приходили ей помочь. Лежала. И ныла, ныла, ныла. Только в отличие от Марии Васильевны, не тихо, а во весь голос. За два дня до выписки она не только ни разу не встала, но и не села, хотя Диана приделала к её кровати бинты, чтобы ей было удобней садиться, перехватывая их руками. Дома её никто не ждал. Похоже, Роза собиралась приехать домой и там, лёжа, помереть.

Я поговорила с ней. На каждое моё слово она отвечала возражениями – не получится, не выйдет, я пробовала, я знаю, со мной всё плохо. Тогда я сказала, что сейчас у неё получится, а я подстрахую её здоровой рукой. В самом деле, я практически посадила её, но хвалила так, словно она села сама. К вечеру того же дня Роза научилась садиться. К утру она встала и порадовала всех трусцой на месте. А уж попой как виляла пританцовывая, прямо-таки светилась от радости – ещё бы, впервые встать дней за 10. Нельзя унывать. Только бодрость духа помогает выжить в тяжёлых ситуациях. Мне и самой бы кто сказал, что нужно быть бодрячком…

Несмотря на положительные сдвиги с Марией Васильевной, Людмила Гавриловна продолжала бычиться и ворчать, что доктор у них – злюка и грубиян, несмотря на то, что все её уверяли, что он нормальный дядька. «Мужик в памперсах», - ехидно поминала его она по нескольку раз на дню. Дело в том, что сама Людмила Гавриловна прыгала с помощью табуретки в туалет, хотя ей запретили покидать кровать. «Я советский человек, - говорила она. – Не могу я ходить в памперсы». – «Я и сам хожу в памперсах», - пытался убедить её доктор, не догадываясь, сколько язвительных слов потом будет сказано за его спиной. Когда же мы объяснили Людмиле Гавриловне, что сейчас все хирурги ходят в памперсах, она сперва не поверила, а затем вдруг преисполнилась к ним жалости и сочувствия. «Вот ведь какая работа, - говорила она. – Даже в туалет по-человечески не сходить».

А потом пришёл день выписки. Сестра-хозяйка с утра заходила каждые полчаса и спрашивала, когда же я наконец уйду. «Когда меня заберут», - отвечала я. «А когда вас заберут?» - «К шести». – «А почему так поздно?» - «Как смогут, так и заберут. Думаете, я хочу здесь с вами сидеть и препираться?». Все нервы измотала перед выпиской. Понять её можно – в коридоре полно людей, которым нужно место в палате. Но нельзя же вот так над душой стоять весь день – от этого меня всё равно бы никто раньше не забрал…
Домой мы ехали с Лёшей на такси. Всего 2 недели назад я каталась на велосипеде, а теперь мне казалось, что я просидела взаперти целую вечность. Каким красивым был в этот день Петербург! Какой насыщенной зелень. Деревья выглядели как гиганты – каждый со своей индивидуальностью. Меня поразило, насколько изменилось у меня восприятие природы за эти дни.

Может быть, вас интересует, не спёр ли кто мой велик? Нет, в тот же день, привезя меня домой, Лёша съездил за ним – моего конягу никто не тронул. И даже фотик оказался цел. Проверить его я решилась только дома…

Оригинал записи и комментарии на LiveInternet.ru

gerb1

Хроника эпидемии



Верите ли вы предсказаниям? Как часто вы сталкивались с точными и верными прогнозами? Ну, хотя бы погоды? Помню, году в 87-м мне подарили листочек с напечатанными астрологическими предсказаниями Глобы на 2000-й год. Я его сохранила ради интереса до 2000-го, а потом сверила с фактами. Ничего, знаете ли, не сбылось. Подробностей не помню. Но помню, что меня позабавила альтернативная реальность, где продолжал здравствовать (и даже лидировать на мировой арене) Советский Союз, а Горбачёв возглавил ООН.

СПОЙЛЕР:
В 2019-м году канадцы сняли сериал, а в начале января 2020 он вышел на экраны ТВ. В сериале рассказывалось про появившийся внезапно новый смертельный вирус – под названием кова. Какой-то там мутировавший коронавирус. С высокой летальностью – где-то 25%, с тяжёлым во многих случаях течением болезни. Однако, не всегда. Некоторые заразившиеся переносили кова бессимптомно. Сперва врачи не поняли, с чем имеют дело, заподозрили, что нулевым носителем болезни в Канаде является приехавший из Китая турист. Он там, видите ли, прогуливался по рынку животных. Потом эта версия отпала, правда. Настоящими виновниками оказались хорьки, которые заразились от летучих мышей. В общем, тихо-мирно началась в Монреале эпидемия. Народ бросился бежать из города, но в других городах и весях приезжих встречали крайне недоброжелательно, опасаясь заразиться. Тем временем, в аптека исчезли из продажи медицинские маски, а врачи по ТВ успокаивали народ, что ничего страшного, эти трёхслойные маски всё равно не помогают от кова. Начали спешно придумывать чем лечить больных и даже начали опробывать на тех, кого уже было не спасти, непротестированные лекарства. Правда, лекарств на всех не хватало, и врачам пришлось самим решать, кому из тяжёлых больных на ИВЛ дать шанс на выживание, а кому – нет. Потом стали ждать вторую волну. А ещё… Впрочем, если вам не совсем ещё надоел коронавирус – смотрите сами. В сериале всего 10 серий. И смотрятся на одном дыхании (хотя, наверное, при других обстоятельствах он казался бы слегка занудным).

И да, не верьте никаким предсказателям. Никаким. Кроме канадских сценаристов.

Интересно, им самим не страшно от того, насколько они попали в точку?



МЕДИЦИНСКАЯ ДРАМА, ТРИЛЛЕР
Хроника эпидемии (Épidémie). Канада, 2020. В главной роли – Жюли ЛеБретон.


Мои последние кинорецензии и отзывы на фильмы:
ПРИКУП, ОТЕЛЬ "МАСКАРАД", С ЛЮБОВЬЮ, АНТОША
.


Вступайте в сообщество КИНОГАЛАКТИКА

Оригинал записи и комментарии на LiveInternet.ru

gerb1

Жизненные мелочи

Меня тут 19 мая поздравили с днём пионерии. Оно бы и ничего, но, видать, в моск впечаталось, так что когда вчера маленькая внучка чихнула, я ей сказала: "Будь здорова". А потом добавила: "А ответить на это нужно: "Всегда здорова".

На улицах вдруг появились бабушки. Не было-не было, а теперь так и видишь, как какая-нибудь мимо шмыгнёт. Некоторые даже без масок. Осмелели. То ли им наконец выдали долгожданные 2.000 за самоизоляцию, то ли они разуверились их получить. А может, наконец гречка закончилась в закромах. Или закупленная впрок туалетная бумага.

Надбавку к пенсии до мрота задержали. Я уж испугалась, что власти решили облагодетельствовать инвалидов после 65 за счёт инвалидов до 65. Но, слава Богу, всё-таки начислили. А вообще несправедливо - заставляют обязательно сидеть дома стариков после 65 и инвалидов. Но инвалидам денег за отсидку не дают. :(

В Петербурге несколько дней обсуждают новшество - запретили прощание с родными на похоронах. Ну, то есть совсем. Не только с умершими от ковида, даже если человека стукнет обвалившаяся штукатурка или он под машину попадёт - всех под одну гребёнку. Я вот не понимаю, зачем изолировать ни в чём не повинных, "здоровых" (извините) покойников, если многие больные ковидом лечатся дома и то и дело нарушают карантин? И ещё интересно: если бы чума случилась или оспа, и были бы те, кто переносит в лёгкой форме, их тоже дома бы оставили?

Со статистикой полная хрень. Я так и не поняла, сколько у нас заразившихся и умерших от коронавируса. Ну, понятное дело. что данные, представленные для воз - лажа. Хотя бы по тому, что в неё попадают умершие ещё в апреле, то есть отставание идёт на месяц. Как узнать сколько больных реально? Приведённые губернатором данные о катастрофической ситуации с внебольничными пневмониями - это закамуфлированные реальные данные по ковиду или это что-то совсем иное? Просторы интернета богаты новостями, но не найти самую актуальную и всех интересующую информацию. Может быть, поэтому столько умников, которые до сих пор утверждают, что никакого коронавируса нет? И они не так безвредны, как может показаться. Один такой сегодня на меня прямо лёг в продуктовом магазине, а при просьбе отодвинуться хотя бы на 10 см, разорался на всю Ивановскую. При молчаливой поддержке продавца. Был, кстати, без маски и орал прямо лицо в лицо. Месяца три назад это было бы просто неприятно, но назавтра забылось бы, а сейчас запоминаешь и считаешь дни, чтобы узнать - будут ли последствия.

Одно из неприятных проявлений коронавируса, это то, что обнаруживаешь в себе неприятную черту, когда начинаешь думать, что лучше бы заразился тот моральный урод, а не этот замечательный парень. И лучше бы выжила мать пяти детей, а не старый толстый плюющий окружающим в душу тролль. Но у Бога какие-то свои приоритеты на этот счёт...

Кстати, тут задавали вопрос, надолго ли хватит волонтёров Единой России, чтобы разносить инвалидам и старикам обеды. Отвечаю: аккурат хватило на 5 дней. После чего обеды прекратились и никто ничего не сообщил. А когда я позвонила и спросила, мне сказали, что разносчики сдулись. Ну, это, конечно, не самое интересное дело - ходить по домам к старикам и больным. Однако, социальщики не дремлют. Позвонили из другого места и опять спросили, не против ли я обедов на дом. Я сказала, что, конечно, нет, не против. Обещали в июне приносить. Уже не ресторанные, а самые обычные - из социальной столовой. Посмотрим.













Фото: © Оксана Аболина

Оригинал записи и комментарии на LiveInternet.ru

gerb1

По дороге в поликлинику

Хожу в поликлинику на капельницы. Врач сказал, что надо бы госпитализировать, но у него сейчас руки связаны, да и опасно ложиться - коронавирус прыгает из больницы в больницу. В поликлинику сперва тоже было ходить страшновато. Но потом я освоилась - бабушки - главные посетительницы поликлиник - вируса боятся, сидят по домам. Хожу по этажам одна, на отделении дневного стационара тоже никого, кроме меня и персонала, все врачи меня уже знают, здороваются, как со своим. Поликлиника из-за вынужденной бездеятельности занялась ремонтом. Ну, а ещё каждые 5 минут обрабатывают всё, что только возможно, дезинфецирующими средствами.

А по дороге в поликлинику - весна! Такой кайф, когда машин мало. Хоть и пишут, что у нас низкий индекс самоизоляции, но всё-таки движения гораздо меньше, чем в докоронавирусные времена.
















Фото: © Оксана Аболина

Оригинал записи и комментарии на LiveInternet.ru