Tags: книги

Гламурный единорог

Стивен Кинг. Под куполом



Есть идеи, столь грандиозные по замыслу, что захватывают писателя ещё в самом начале его творческого пути, но автору не хватает пока жизненного опыта и мастерства для их воплощения, и он откладывает работу над ними в долгий ящик, однако, у этих идей есть собственное бытие, и они, раз родившись, не собираются отпускать своего создателя, теребят его, напоминают о себе, и писатель возвращается к ним снова и снова, пока на свет наконец-таки не появится вымученное десятилетиями творение.

«Под куполом»
Стивена Кинга – одно из них. Задуманный и начатый ещё в 70-ые годы роман был заброшен, затем Кинг вернулся к нему в 80-ые, но сумел написать только спустя четверть века. И у писателя получилось самое объёмное, и самое эпическое из его произведений. Представьте себе сложность композиции, когда в романе присутствует более 65 уникальных персонажей (плюс три собаки и сурок), каждый из которых каким-то образом связан со многими другими героями.

Фабула строится по известной уже до Кинга схеме: небольшой американский городок Честерс Миллз накрывает силовым куполом, военные бессильны помочь, они могут оказывать на событие лишь опосредованное влияние. По большей части горожане оказываются один на один с рухнувшими на них проблемами, и этих проблем с каждым днём становится всё больше. И хотя необходимо срочно решать продовольственные и экологические вопросы (река превращается в болото; выхлопы, продукты горения – всё остаётся в пределах ограниченного пространства купола), самым актуальным оказывается противостояние дорвавшегося до власти самодура и людей, которые пытаются его остановить. В некотором смысле можно сказать, что «Под куполом» - это рассказ о быстром разложении оказавшегося в изоляции социума и становлении фашизма. И понятно, что у Кинга был риск попасть под влияние двух известных авторов, писавших на схожие темы: Клиффорда Саймака («Всякая плоть – трава»), где город также оказывается под непроницаемым куполом, и Уильяма Голдинга («Повелитель мух»), где группа подростков на необитаемом острове быстро теряет человеческий облик. И хотя влияние обоих писателей заметно, Кинг эту трудность сумел преодолеть и себе не изменил, у него получилось совершенно самостоятельное и, действительно, мощное произведение.

Интересно будет посмотреть минисериал по этому роману, который планирует снять канал Showtime под руководством Стивена Спилберга. Зрелище обещает быть впечатляющим.

единорог

Эрнст Теодор Амадей Гофман. Золотой горшок

1813 год. Более известный в тот период как музыкант и композитор, нежели как литератор, Эрнст Теодор Амадей Гофман становится директором оперной труппы Секонды и вместе с ней перебирается в Дрезден. В осаждённом городе, на который наседает Наполеон, он дирижирует оперой. И в это же самое время задумывает самое яркое из ранних своих произведений – фантасмогорическую повесть-сказку «Золотой горшок».

«В день Вознесения, часов около трех пополудни, чрез Черные ворота в Дрездене стремительно шёл молодой человек и как раз попал в корзину с яблоками и пирожками, которыми торговала старая, безобразная женщина, - и попал столь удачно, что часть содержимого корзины была раздавлена, а все то, что благополучно избегло этой участи, разлетелось во все стороны, и уличные мальчишки радостно бросились на добычу, которую доставил им ловкий юноша!»


Не правда ли, первая фраза затягивает, словно колдовские чары? Заманивает игривым ритмом и красотой слога? Спишем это на замечательный перевод Владимира Соловьёва, но ведь не Соловьёв - виновник того, что на плечи Гофмана опирается русская классика от Гоголя до Достоевского, захватывая, впрочем, и двадцатый век. Достоевский, между прочим, прочитал всего Гофмана в переводе и в оригинале. Нехилая характеристика для автора!

Однако, вернёмся к «Золотому горшку». Текст повести магический, завораживающий. Мистикой пронизано всё содержание повести-сказки, плотно переплетённое с формой. Сам ритм – музыкальный, чарующий. А образы – сказочные, красочные, яркие.

Collapse )

боевой единорог

Малые дети и великий Бог

Сегодня мне после двухдневного общения со сталинистами страсть как захотелось написать статью под названием "Тараканище и скунсы". Но с одной стороны, писать лень. А с другой - пока искала текст "Тараканища", набрела на нечто чудесное, что и решила вам предложить. Это статья Корнея Чуковского, опубликованная им в журнале "Речь" в 1911 году. А про скунсов, может, ещё напишу...

I
Канарейка пела долго. Когда она кончила петь, Лялечка сделала ей реверанс и сказала:
- Мерси!
Она вежлива не только с канарейками, но с кошками, цыплятами и даже с мебелью: толкнет кушетку или рояль - непременно попросит прощения. Недавно она сказала:
- Заверни-ка, мамочка, копейку в платочек, чтобы мухи ее не кусали.
Кукол у Лялечки нет. Ее кукла - мамина рука. Она ее наряжает, ласкает и, к счастью, редко наказывает. По утрам укрывает ее одеялом: тише, мамина ручка спит!
Теперь мы направляемся в церковь: Лялечка будет причащаться. Июньская лужайка точно вышита гарусом. Возле церковной ограды - корова; Ляля порхнула к ней:

- Корова, корова, как тебя зовут? Я - Лялечка Чумакова.
Та ничего не ответила. Это очень невежливо - не отвечать, когда тебя спрашивают. Лялечка в слезы - и бросилась ко мне. Она сегодня "рожденница" - нарядная, надушенная:
- Я вся пахлая, я вся духлая!
И очень остро ощущает эту свою именинность, нарядность. Ей даже смутно кажется, что и деревья, и люди, и ласточки - все должны быть сегодня именинные. И вдруг эта скверная корова!
- Корова мычит, а бык бычит, - говорит почему-то Кука, и мы медленно входим в притвор.
Ляля крестится и глядит на туфельки. Утром она даже расцеловала свое именинное платье, и не потому ли для нее такое счастье ходить в церковь, что здесь ей дается возможность утолить хоть немного ту вечную жажду нарядности и щегольства, которая снедает ее с самых первых пелен.
Кука же до церквей не охотник: в церкви для него "много толку" (т.е. толкаются очень), но причащаться он любит до страсти. Когда причастили Лялю, она чинно и бонтонно сказала:
- Мерси!
А Кука задрыгал ногами и, запивая причастие, молвил:
- Дядя, купи мне еще на копейку вина-то!
Так различны их темпераменты.

II
Как-то Лялечка в самозабвении крикнула:
- Хочу быть небом, хочу быть луною, хочу быть снегом!
Кука прищурился и сказал наставительно:
- Как же человек может сделаться небом?
Он резонер и педант.
- Зачем ты говоришь, что часы идут? Где же ихние ноги? - приставал он ко мне не раз. - Зачем ты говоришь, что голова трещит? Почему же не слышно треску?
Теперь мы спешим домой. Кука жует просфору. Ляля устала. Беру ее на руки. Она вялая, ножки висят тяжело.
- Ты уже, Лялечка, большая. Сегодня тебе - целых четыре года.
- Целых четыре, а сколько разбитых?..
Но это она от рассеянности, ее занимает другое. Спустя время, она говорит:
- Как жаль, что он не докончил своей жизни!
- Кто?
- Христос… Был бы дедушка, старенький, добренький… Я бы его очень любила. Играла бы с ним в прятки: ку-ку! А он пошел и распялся…
О Христе она говорит очень часто и любит Его, как родного. Любит за доброту и за ласковость, к чудесам же Его нечувствительна. Христос мог бы и не воскресать, и не превращать воду в вино, - она любила бы Его и так.
Кука же, наоборот, видит в Боге исключительно какого-то фокусника, который, неведомо для чего, безо всякой магической палочки, проделывает любопытные - по его выражению - "штуки".
Он слушает и говорит о нем с каким-то спортсменским азартом.
- У него миллионы тысяч глаз!! Он бежит и лежит в одно время! Одна нога на луне, другая на крыше! Он режет Себя на кусочки и - пролезет в любую дырочку!!
Вообще это сплошное отчаяние говорить с ребятами о Боге. Они все понимают буквально, их мышление - предметное, вещное, отвлеченных понятий у них нет, и, преждевременно сообщая им о различных качествах Божьих, мы тем самым невольно побуждаем их богохульствовать, подстрекаем, так сказать, к кощунству.
Скажите ребенку, что Бог везде, и он неминуемо, непременно (без единого исключения!) поймет это так, что Бог либо великан, заполнивший собой всю землю, либо карлик, влезающий в каждую щель.
- Я не хочу, чтоб за мною шпионили! - гневно закричала одна девочка-американка, узнав о Господнем всевидящем оке, а другой ребенок, пяти лет, услыхавши впервые, что Бог находится в комнате и видит все, даже при закрытых ставнях, сказала тоном человека, которого легко не проведешь:
- Я знаю, это какой-нибудь фокус*.
Друммонд рассказывает, как какой-то ребенок плакал, узнавши, что в детской - Бог:
- Я не войду туда, покуда Он не выйдет!
Доктрина о Божьем всеведении, сообщенная до поры до времени, тоже только к соблазну и ведет. Кука, например, уже не раз чертил на кленке стола многоглазое, многоухое чудище и шептал мне на ухо, что это "Бох".
А догмат о Божьей троичности! Я лично видел под Киевом, как пятилетний скульптор, к ужасу "благочестивых родителей", вылепил из глины трехголового идола, уверенный, что это и есть святая, единосущная Троица!
Хулить ребенка за это нельзя. Такова уж его природа. Он слеп и глух к отвлеченному. Все в его представлениях осязательно, картинно, живописно. "Он сводит непонятные символы на знакомые данные повседневного опыта. Ему надо понять, а понять он может только уподоблением всего чуждого обыкновенным земным фактам. Отсюда - откровенное материалистическое направление детской теологии".
- Мама, мама, Бог идет! - крикнул маленький мальчик, увидев впервые трубочиста там, наверху, на крыше. Трубочист вполне отвечал его представлениям о Боге, - и не только трубочист, а порою и младший дворник. Мальчик только вчера видел снег, а сегодня снег уже растаял.
- Кто его убрал? - спрашивает он.
Ему отвечают:
- Бог.
Назавтра он видит парня с лопатой, который счищает снежный намет у порога. Он бросается к этому парню и спрашивает:
- Скажите, пожалуйста, а вы не Бог?

Collapse )

ночной единорог

Данте Алигьери как противник современной цивилизации

Некоторые совпадения поражают. А некоторые выносят мозг. Это из последних. Только вчера я писала о страданиях Дантевского общества в Петербурге, от которого юристы потребовали разрешение поэта или его родных на использование имени. А сегодня... Сегодня речь опять о Данте.

Европейская экспертная комиссия, изучив Данте в правовой перспективе, заключила, что "Божественная Комедия" должна быть исключена из школьных программ, поскольку содержит в себе «элементы расизма», за который в наше время установлена криминальная ответственность.

Ольга Седакова, поэт, прозаик, филолог, этнограф, почетный доктор богословия Европейского гуманитарного университета:

"«Комедия» уже входила некогда в список запрещенных книг, но по другому поводу: ее автор высказывался о современных ему Папах и вообще о праве Понтифика на светскую власть таким образом, что иначе как еретичеством это не могло быть названо. Данте был одним из первых, защищавших идею «разделения властей», духовной и светской: иначе говоря – одним из отцов секуляризма.

Этот проект, осуществившийся в Европе много позже, после Просвещения, предполагает, что общественная жизнь управляется не теократическими законами, а универсальными законами разума и морали, общими, как предполагалось, для всех людей и заключенными в самой человеческой природе.

Обвинение в еретичестве давным-давно снято с «Комедии». Два ключа – мирской и духовной власти – сохраняются в гербах Пап, но о мирской власти церкви речь уже давно не идет. Иоанн-Павел II лично покровительствовал Дантовскому обществу. Теперешнее требование запретить Данте исходит как раз от секуляризма в той его форме, которую он принял к нашим дням.

Итак, Данте обвиняется в антисемитизме, исламофобии и гомофобии.

Первый пункт обвинения аргументируется тем, как представлен у него Иуда (!), Кайафа, первосвященник Анна, Синедрион и фарисеи. Надо сказать, что Данте совершенно ничего нового здесь не придумал: он полностью следует евангельскому повествованию. Однако это не спасает его текст, поскольку сами Евангелия объявляются «источником антисемитизма».

Исламофобия Данте выражается в его изображении Магомета, который заточен в Аду среди сеятелей раскола, где терпит страшные и унизительные мучения.

В Аду у Данте мучатся также и гомосексуалисты, которых он именует содомитами и классифицирует их грех как «бунт против природы». Там Данте встречает своего дорогого учителя Брунетто Латини. Вывод: гомофобия."

Целиком статья здесь

единорог

Верую!

В середине 90-х, записывая сына в великолепную детскую библиотеку Аничкова дворца, я обратила внимание на то, что целая полка одного из стеллажей заставлена новенькими, только что из типографии, одинаковыми томами. Не знаю, может быть, их было 15 или 20 - я не считала. Один из них я взяла - не столько для сына, которому было в ту пору 6 лет, сколько для себя. Это была последняя книга всем известного автора "Республики ШКИД" и "Честного слова" Леонида Пантелеева. Называлась она "Верую!" Через 3 или 4 года мне захотелось перечитать эту повесть, и я снова пришла во дворцовую библиотеку, подошла к стеллажу, где она стояла, но все полки были забиты другой литературой. На мой вопрос, куда подевался том Пантелеева, библиотекарь сообщила, что их все до одного зачитали. Просто не осталось. Тех, кто это сделал, я могу понять. Книга в некотором роде уникальная и для Пантелеева, и для всей советской литературы. С той поры, заходя в книжные магазины, я приглядываюсь к стеллажам с автобиографической литературой, но этой книги, хотя она выходила несколько раз, и в светских, и в церковных издательствах мне обнаружить не удалось. Есть два усечённых варианта в сети, но всё-таки это не совсем то. Так что если вдруг кто знает, где она лежит целиком, тому я буду весьма признательна, если он этот источник укажет.

Автобиографическая повесть "Верую!", насколько мне известно, не была издана при жизни автора, скончавшегося в 1987 году, хотя писал он её задолго до этого, ещё в 70-ые, заведомо в стол. Почему в стол - понятно, никто подобную литературу в 70-80-ые издать не решился бы. Но автор посчитал необходимым оставить свидетельство о себе (и не только о себе) как о христианине. Кто его знает, быть может, он предвидел те времена, когда Достоевского будут "записывать" в атеисты, а Галича - в человеконенавистники. Хотя, конечно, едва ли. Я думаю, что скорее всего, он искал единомышленников среди будущих возможных читателей - он много раз писал в этой книге о том, как важно было для него чувство того, что рядом свои, те, кто может понять. Даниил Хармс, Александр Введенский, Иосиф Шварц, Вера Панова, Самуил Маршак - все они так или иначе, в большей или меньшей степени, сообщили ему о своей вере.

Вера Федоровна молча слушала, потом слегка повернула голову и сказала:
— Есть, товарищи, только одна книга, которую нам следует часто читать. Это — Священное писание.

Да, все-таки дружба была. В знак этой дружбы мы поменялись как-то с Даниилом Ивановичем — по его предложению — молитвенниками. Не знаю, какая участь постигла мою, очень старую, старообрядческую книгу. Его, то есть перешедший ко мне, молитвослов пережил разорение блокадных лет, войну, Москву — и до сих пор стоит у меня в шкафу на заветной полке.
— Каким вы представляете Бога? — спросил меня однажды Даниил Иванович. — Стариком Саваофом, каким Его изображают под куполами церквей? С бородой?
— В детстве — да, представлял таким.
— А я и сейчас именно таким. Краснолицего с белой пушистой бородой.

Софью Михайловну оставила обычная ее собранность и сдержанность, когда она с рыданиями упала в столовой на тахту, забилась в истерике и стала кричать:
— Все кончено! Мы погибли! Завтра нас всех арестуют!..
Вместо того, чтобы успокаивать жену, Самуил Яковлевич увел меня к себе в кабинет, прикрыл дверь и сказал:
— Молись!


Книга "Верую!" - это исповедь, зачастую нелицеприятная по отношению к самому себе. Один рассказ о беззакониях, которые автор творил в период своего безверия, в годы ШКИДы, заставляет перевернуться душу. Но также это и рассказ - о том, как люди верили в дореволюционной России и что им пришлось претерпеть после неё. Один из самых страшных фрагментов - о блокаде. Пантелеев 4 месяца жил в блокадном Ленинграде без прописки и карточек. Выжил он только чудом, благодаря тем добрым людям, которых ему послал, как он был убеждён Бог. Впрочем, и расстрела избежать ему удалось чудом - если можно назвать чудом милосердие и бесстрашие того "который не стрелял". Вот небольшой отрывок о блокаде:

В камере стояла тишина. Я заметил, что даже [арестованные] бабы с Мальцевского рывка, которые до сих пор без умолку тараторили, притихли и с уважением смотрели на меня: по сравнению со мной, они была мелкими сошками – ведь ни одной из них расстрелом не угрожали.
– А ведь плохо ваше дело, товарищ Пантелеев, – сказал мой караульный. – Могут ведь и в самом деле кокнуть.
– А что же я могу сделать?
Он сидел, потирая лоб ладонью.
– А мы вот как поступим, – сказал он наконец. – Вызовите дежурного по отделению и заявите ему, будто у вас дома оставлена топящаяся печь.
– Ну и что? Между прочим, у меня и в самом деле топится печка.
– Тем лучше. Короче говоря, действуйте, как я сказал.
Он сам пошёл и привёл дежурного.
– У арестованного есть заявление, – сказал он. Я повторил то, что он мне подсказал: мол, у меня в квартире топится печка, в квартире никого нет и может возникнуть пожар.
– Я не располагаю людьми – гонять по таким пустякам, – сказал дежурный.
– А ведь обязаны, – сказал мой милиционер.
– Обязаны, верно, – сказал дежурный.
– Давайте я схожу с арестованным.
– Далёко?
Я назвал адрес.
– Ну, идите.
– А ну, давай пошли, – строго и даже грубо приказал мне мой конвоир.
На улице я его спросил:
– А почему вы пошли не один, а со мной?
– Потому что существует Конституция. Неприкосновенность жилища. Без вас войти в вашу квартиру никто не может.
Я сказал ему, что он не похож на милиционера.
Оказалось, что он носит милицейскую форму всего третий день. Он бывший офицер из запасных. И бывший учитель географии. Его, как и многих других офицеров, отозвали с фронта – для пополнения кадров ленинградской милиции.
Я шёл медленно. Он останавливался, ждал. На углу улиц Маяковского и Некрасова остановился уже сам и сказал:
– Идите.
– Куда?
– Куда хотите.
– Позвольте! А как же вы?
– Ничего. Как-нибудь. Отверчусь.
Вообще-то, мне следовало стать перед этим человеком на колени. Но я только крепко-крепко сжал его руку».
Человек спас мне жизнь. А я даже имени его не знаю. Не знаю, кого поминать в своих молитвах. Так и молился и молюсь до сих пор:
– Спаси и сохрани того, кто помог мне бежать...


Collapse )

седой единорог

Внеклассное пособие по ОБЖ

Прочитала сегодня залпом "Тополята" - новую повесть Владислава Крапивина. Крапивин, как известно, обычно пишет подростковую фантастику (вернее, фэнтези), а тут написал на 95% реалистичную книгу. И эта книга - о самых что ни на есть нынешних, злободневных опасностях, которые грозят современным детям.

Восьмилетний пацан Тенька нечаянно полюбил чтение, так получилось, сначала он вообще-то книжки терпеть не мог. И хотел он завести кошку, и назвать ее Ю-ю - в честь четвероногой особы, описанной писателем Куприным. А потом к Теньке пришли тётки из ювенальной юстиции... И слово "юю" приобрело для него совсем другое значение...

А ещё жил на свете маленький беспризорник Кабул. Много он мыкался по детдомам, детприёмникам, лагерям, а когда нашёл родную семью, на него начали охоту ювеналы.

"Тополята" - это порядочная клизма ювенальной юстиции. Скипидарная. Должен был кто-то написать такую книгу для детей. Чтобы они не закладывали родных незнакомым дядькам и тёткам, пытающимся втереться в доверие и узнать, какие скелеты хранятся в каждой семье.

Написано так, что понятно будет и младшему школьнику, и отобьёт желание навеки связываться с органами опеки и попадать в приют, детдом или патронажную семью. Будь у меня в семье ребёнок школьного возраста, непременно дала бы ему эту книгу. Несмотря на то, что она временами жёсткая, а выражения в ней встречаются не всегда детские (не мат, но что-нибудь типа того, что говорит Кабул Нефеду: "Я и не хочу убивать. Я отстрелю тебе одно место. Больше не будешь работать воспитателем").

Ювенальная юстиция играет в повести роль самого плохого злодея, но есть и другие, их хватает - тех, с кем приходится иметь дело пацанам, старающимся выжить в нелёгком мире и остаться при этом людьми. Но главное, как всегда у Крапивина - это рассказ о чести, доброте, преданности, дружбе и милосердии.

В общем, замечательное альтернативное внеклассное пособие по ОБЖ.

Единорог с дитём

Королева детектива

Список королей детектива Британской «Times» возглавила Патриция Хайсмит, оставив позади себя и Агату Кристи, и Жоржа Сименона, и даже знаменитого «отца» Шерлока Холмса, о котором, кстати, написан мой рассказ «Загадочная и совершенно невероятная история, случившаяся с сэром Артуром Конан-Дойлем и мистером Чарльзом Доусоном в Пилтдауне в 1912 году» (рассказ вышел только что в третьем номере журнала «Обложка»). Короче, Патриция Хайсмит – без пяти минут американский классик. У неё несколько престижных наград на различных конкурсах.

Известность писательница получила благодаря пенталогии, в которую входят пять романов: «Талантливый мистер Рипли», «Мистер Рипли под землёй», «Игра мистера Рипли», «Тот, кто шёл за Рипли» и «Мистер Рипли под водой».

Не могу сказать, что эти пять произведений впечатлили меня. Да, читаются они легко, написаны неплохим языком, в них присутствует определённая, хотя и безыскусная, интрига (автор старается следовать законам реальности, поэтому завязывающиеся определённые сюжетные узлы, богатые возможностями, разрубаются, как Гордиев узел, и не используются в полную силу художественных возможностей). Короче, сие есть реализм, приближённый к натурализму. Однако, в романах о Рипли присутствует один существенный недостаток: когда у автора возникает необходимость в том, чтобы сюжет сложился так, а не иначе, но при этом действие противоречит здравому смыслу, писательница смело подгибает реальность под себя, игнорируя напрочь логику. Когда играешь по своим правилам, то их не следует нарушать, и если старательно претендуешь на достоверность, то будь готов, что художественных средств для прикрытия сюжетных провисаний может не хватить.

Тем не менее, у романов Хайсмит есть одна особенность, которая отличает их от произведений других авторов. Мне затруднительно дать оценку этой особенности: с одной стороны, она делает романы Хайсмит по-своему оригинальными, даже уникальными, с другой стороны, это всё равно, что найти художественные достоинства в книгах, пропагандирующих аморальный образ жизни. Необычность книг Хайсмит заключена в образе главного героя – мистера Рипли, точнее, в отношении автора к этому герою.

У Патриции Хайсмит было тяжёлое детство, и сама она выросла человеком неуживчивым, недоброжелательным и жестоким, страдала алкоголизмом и в конечном итоге так и не завела семью. В ранние годы, уже в восемь лет, она проявила интерес к патологическим отклонениям личности. Она была очень начитана, и литературный мир, в отличие от реального, был распахнут для нее. В итоге, как результат сложившегося отношения писательницы к реальности, и появился образ мистера Рипли – человека с извращённой психикой, который, благодаря неприкрытой симпатии автора к своему герою, вызывает не столько отвращение, сколько сочувствие.

Мистер Рипли – убийца и мошенник. Во всём остальном он почти нормальный и совершенно прагматичный человек. Временами более чем участливый. Только часть души его словно отморожена и не чувствует ни угрызений совести, ни боли. Он не станет убивать без особой на то нужды, лишь первое убийство вспоминает с неохотой, так как совершил его только ради собственной выгоды. А это противоречит его моральным нормам. Да, таковые у него тоже имеются. Но собственная выгода для него намного приоритетнее. Как правило, он выкручивается из самых сложных обстоятельств, но подчас терпит серьёзное фиаско. Правда, строй его жизни при этом нисколько не нарушается.

Образ Рипли многократно экранизировался. Самыми известными исполнителями роли этого персонажа в кинематографе были Ален Делон, Джон Малкович, Дэнис Хоппер и Мэтт Деймон. И надо отметить, что фильмы о Рипли намного сильнее, чем сами книги.

7,5 из 11.

Единорог под душем

Мифосибирск

Хочу принести свои поздравления Игорю Маранину в связи с изданием его книги Мифосибирск. Это один из лучших и самых серьёзных его трудов. Книга публиковалась по частям в блогах. Теперь отредактирована, издана, и ее можно прочитать сразу целиком. :)
Единорог под душем

Уильям Голдинг. Двойной язык

Однажды апостол Павел задержался в Афинах - ждал там прибытия своих товарищей. Он ходил по городу, видел множество идолов, и дух его сильно этим возмутился. Как-то раз афиняне отвели его в ареопаг - им очень было любопытно послушать из первых рук о новом учении - тот самом, которое проповедовал Павел. И тогда апостол сказал им:

Афиняне! по всему вижу я, что вы как бы особенно набожны. Ибо, проходя и осматривая ваши святыни, я нашел и жертвенник, на котором написано "неведомому Богу ". Сего-то, Которого вы, не зная, чтите, я проповедую вам.

Вероятно, апостол неслучайно увидел этот жертвенник - он не раз цитировал человека, благодаря которому тот был воздвигнут. Платон рассказывал о некоем мудреце, философе и провидце Эпимениде (6-7 вв до н.э.), этот человек во время эпидемии чумы предложил афинянам поставить жертвенник Единственному Богу, Творцу неба и земли, имя Которого он назвать отказался. И афиняне назвали этого Бога - "неведомым Богом". Помолившись перед жертвенником, Эпименид очистил город от заразы...

На все сто Уильям Голдинг эту историю знал. Но написал свою собственную - главным героем которой оказалась женщина. Вернее даже - девочка. Ариека. Очень некрасивая, уродливая, ставшая обузой для семьи, ибо чтобы выдать её замуж, нужно было собрать огромное приданое. Ничего хорошего ей не светило в жизни, только судьба её повернулась удивительным образом. Может быть, тому виной был её цепкий и необычный ум; может быть, то, что старший брат научил её читать; может быть, слухи тому стали причиной - было в этой девочке что-то очень необычное, правда, она сама в себе этого не замечала; а возможно, равнодушие главного жреца оракула Аполлона к красивым девушкам сыграло свою роль. Но стала Ариека дельфийской пифией. Роман "Двойной язык" - это её ретроспективный рассказ о своей жизни. Рассказ многослойный, ибо находящаяся на вершине почёта, но при этом лишённая нормальной человеческой жизни, Ариека не интересовалась вещами суетными, преходящими, она развивалась вглубь. Она стала видеть суть вещей, их двойственную природу, недаром у книги такое название. Эта очень умная, проницательная и образованная женщина много размышляла о жизни, о связи человеческой души с миром богов, о влиянии слова на судьбы мира. Она чутко уловила грядущий кризис язычества и в конце своей жизни , когда афиняне пожелали поместить у себя среди алтарей её статую, "попросила, чтобы вместо моей статуи они воздвигли бы там простой алтарь с надписью: НЕВЕДОМОМУ БОГУ."

"Двойной язык" - последнее произведение Уильяма Голдинга. Вещь, не менее значимая, чем его знаменитый "Повелитель мух", и не менее пророческая, чем "Наследники". 10 из 11.

боевой единорог

Зачарованное паломничество

Перечитала в который раз "Зачарованное паломничество" Клиффорда Саймака. Небольшая группа путников, в которую входят не только люди, но и различные существа, отправляется в пустыню. У каждого из них своя цель, а кто-то идёт просто за компанию. Множество опасностей подстерегает героев, им приходится вылезать из различных передряг. За время путешествия очень многие представления путников меняются. То, что казалось важным, ради чего стоило рисковать жизнью, вдруг становится совершенно незначительным и вообще... кто объяснит, что они тут делают своей милой компанией? Такие домашние, такие уютные, что даже в самом пылу кровопролитного сражения всё равно читатель ощущает покой и слышит мирное потрескивание поленьев в очаге. Это атмосферная книга. Не надо в ней искать глубинных мыслей, её главный смысл - именно в покое, исходящем из этой дружной компании. Именно покой делает путников средоточием, центром окружающего пространства. От него можно отмахнуться, а можно позволить себе окунуться в него, зачароваться им и стать немного чище и душевно богаче. 9 из 11.